Новая страница 1

Работа выполнена в Орловском государственном университете.

Научные консультанты:

доктор филологических наук профессор ПОПОВ Ростислав Николаевич,

доктор филологических наук профессор ИЗОТОВ Владимир Петрович.

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук профессор ЗИМИН Валентин Ильич, доктор филологических наук профессор МОНИНА Тамара Степановна, доктор филологических наук профессор РУДЕЛЁВ Владимир Георгиевич.

Ведущая организация:

Институт русского языка Российской Академии наук.

Защита состоится « 17 » апреля 2003 года в_____час.____мин. на заседании диссертационного совета Д 212.183.01 при Орловском государственном университете (302026, г. Орёл, ул. Комсомольская, 95).

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Орловского государственного университета.

Автореферат разослан « 15 » марта 2003 года.

Учёный секретарь диссертационного совета Гришанова В.Н.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемая диссертация посвящена лингвопоэтическим и лексикографическим аспектам палиндромии.

"В начале было Слово" (Иоанн. 1.1), "слово как таковое", "самовитое слово вне быта и жизненных польз" (В.Хлебников). Слово связывает язык в систему. Слово приобретает особую актуализацию в художественной речи, некоторые из ее видов изначально построены на «слове как таковом». Тезис В.В. Виноградова о недостаточности внимания к специфике стихотворной речи как внутренне связанной системе ныне актуален в связи с бурным развитием в последние десятилетия палиндромической поэзии, ведь палиндромический текст - это особым образом связанная система симметрических оппозиций.

Понятие палиндрома вполне определенно представлено в энциклопедиях, словарях и справочниках. Палиндром осмысливается, с одной стороны, как лингвистический термин (Д.Э. Розенталь, М.А. Теленкова), как языковое выражение (А.Н. Баранов, Д.О. Добровольский), языковой и речевой феномен (В.В. Андреев, М.Г. Данилова), с другой стороны, как литературный термин (В.Жыбуль), как экспериментальный вид творчества (П.Румянцев) и т.д. В контексте современного состояния поэтического языка и функционирования палиндромии ни одно из словарных определений палиндрома нельзя признать полным и точным, тем более, что исследователями разрабатывались литературоведческий и стиховедческий аспекты без освоения лингвистической составляющей. Давно назревшая проблема дефиниции палиндромии (и палиндромических дефиниций в целом) требует учета как можно большего числа составляющих и параметров, вплоть до тотальной многоуровневой лингвопоэтической параметризации. Главный парадокс палиндромического дискурса состоит в принципиальном отсутствии четкого определения палиндромии как лингвистического феномена при продолжающемся использовании самого слова палиндромия наряду со словом палиндром. Проблема оппозиции палиндром /палиндромия соотносится с тезисами А.А. Потебни, который отождествлял структуру поэтического слова со структурой поэтического произведения.

Неизученность палиндромии на уровне многоаспектных исследований, отсутствие соответствующего научного инструментария побуждают к поиску специфических принципов и методов анализа с параллельным установлением связей и моментов сравнения с общелингвистическими и общефилологическими аспектами анализа непалиндромических художественных текстов, в отличие от палиндромических. Таким образом, должна быть решена важнейшая задача полноценного включения палиндромии в лингвистический (шире - филологический) дискурс.

Исследователи классифицируют палиндром по-разному и определяют его сложность в разной степени, пересекаясь и не пересекаясь в своих позициях (С.Е. Бирюков, В.Я. Брюсов, М.Л. Гаспаров, Э.Гребер, Ю.М. Лотман, Л.В. Решетняк, В.Рыбинский, С.Н. Федин, В.Хромов, Н.Шульговский, В.Жыбуль, I.Лучук, H.W. Bergerson, M.Donner, др.). Палиндром представляет собой разнообразный и сложный объект исследования - его сходные и несходные черты должны быть выявлены с лингвопоэтических позиций, а непосредственная классификация определена с учетом и с помощью лексикографической составляющей.

В связи с вышеизложенным представляется важной постановка терминологической проблемы и проблемы дефиниций терминов. Существующая десятилетиями западная терминология в отношении палиндромных и околопалиндромных форм не может и не должна быть механически копирована нарождающейся соответствующей российской терминологической системой. Наряду с универсальной международной терминологией, основанной на греко-латинских корнях, многие термины предлагаются в русскоязычных вариантах, в той или иной мере отражающих специфику соответствующих явлений и структур в русской художественной речи.

Феномен палиндрома традиционно связывается с проблемами словотворчества, окказионального словообразования, однако до сих пор не появилось системных разработок, учитывающих данные направления. Творческое применение некоторых понятий и терминов словообразования продуцируют дальнейший лингвоструктурный анализ палиндромии.

Структурное лексикографирование представляется весьма плодотворным при изучении палиндромии, поскольку позволяет прояснить генезис палиндромического текста, принципы его композиционного функционирования, характер продуцируемости. Итогом палиндромологического лексикографирования становятся разнофункциональные словники, словарные материалы, словари, конкордансы. Параллельно разрабатываются принципы их составления с анализом и учетом ценного опыта предыдущих единичных разработок некоторых авторов.

Палиндромические тексты, ввиду своей изначальной лингвопоэтичности, лучше, нежели какие-либо другие художественные тексты, поддаются анализу в точных критериях, параметрах. Тем не менее, этого еще не было сделано. Соответствующие критерии и параметры исходят прежде всего из сферы словообразования. На следующем этапе особенно плодотворным представляется привлечение статистических методов анализа для исследования структуры слога, категорий слов, словосочетаний.

Многоуровневый анализ палиндромических текстов рождает обобщающую типологию палиндромных и близких к ним по структуре форм.

Палиндром часто причисляют к эксперименту автора с художественным словом. Анализ генезиса данного явления актуализируется через постановку проблемы лингвистического и лингвопоэтического экспериментов, заключающихся в получении текстов с заданными свойствами посредством экспериментального лексикографирования, включая аспекты внутриязыкового и межъязыкового переводов.

В реферируемом исследовании важным представляется выработка критериев отбора текстов для разноаспектного анализа и сам процесс отбора соответствующих текстов. Привлекаются также опыты авторского лексикографирования в качестве специфических лексикографических текстов. Небольшие словарные палиндромические подборки разных авторов «переросли» в крупные разноплановые работы, не проанализированные до настоящего времени с лингвистических и лингвопоэтических позиций: "Первый палиндромический словарь современного русского языка" Е.Кацюбы (ППС) и «"Рачий" словарь» А. и П. Нагорских (РС). Достойна внимания и небольшая работа Г.Лукомникова «Фольклорные раки и целовертни» (ФРиЦ). В этих опытах авторского палиндромического лексикографирования наблюдаются истоки брюсовской концепции экспериментальной поэтики.

Специфика палиндромии в плане структуры не разработана, а без учета такой типологии невозможно комплексно охватить лингвопоэтические и лексикографические аспекты палиндромии. Выявление типов структурно-языкового взаимодействия и их фиксация - одна из основных задач исследования. Изложенная задача выполняется на основе изучения текстов, относящихся к палиндромии непосредственно или опосредованно. Лингвопоэтические аспекты рассматриваются параллельно и в комплексе со структурными, лексикографическими.

Специфика изучаемого материала требует выработки особых методов исследования. Художественные тексты, относящиеся к русской палиндромии, не имеют такого большого объема, какой есть у академического стиха. Это объясняется главной особенностью лингвопоэтической формы палиндромического стиха - тенденцией к минимализации. Самая распространенная «форма существования» палиндрома - одностишие, или иначе - минимальный текст, который ограничивается, как правило, одним предложением.

Чтобы дать исследователю необходимый для обнаружения особых закономерностей объем, нужны большие циклы одностиший, которые практически не встречаются в палиндромии. Как правило, публикации палиндромических миниатюр не достигают оптимального для статистической

выборки объема. Таким образом, для объективного лингвистического анализа нужно найти иные «формы существования» палиндрома, не самые распространенные, но более объемные. Таковыми могут быть большие палиндромические стихотворения, циклы, поэмы, драматические произведения. Обычно объем каждого из них укладывается в рекомендуемые 250-500 знаменательных слов либо является несколько большим. Поэтому в большинстве случаев нет смысла производить выборку из изучаемого текста, следует подвергнуть анализу весь текст в полном объеме, тем более, что так достигается более полная объективность в результатах исследования применительно к взятому тексту. Неравнообъемность выборок хотя и затрудняет сравнительный лингвистический анализ текстов с помощью методов математической статистики, но создает большую свободу в выборе изучаемого материала, возможность выборки целого числа стихотворений, строк, абзацев, предложений - в строгой зависимости от типа текста.

Как правило, в выборку (в корпус выборок) не включаются фрагменты текста (тексты), интуитивно определяемые как несоответствующие стилю и/или форме отбираемого материала; фрагменты (тексты), содержащие прямую (неавторскую) речь; фрагменты (тексты) с повторами одних и тех же элементов в степени, способной в существенной мере исказить статистические параметры; экспериментальные тексты, в которых затруднительно однозначно трактовать большинство слов (например, так называемые "заумные" тексты, "заумь").

Вышеизложенные тезисы обусловливают актуальность диссертационного исследования.

Итак, в последние десятилетия свод художественных палиндромических текстов увеличился многократно благодаря усилиям авторов, которые используют палиндромию многофункционально. Весь этот объем текстов, послуживший материалом диссертационного исследования, изучен чрезвычайно мало, некомплексно, представлен, как правило, в контексте литературоведческом и критическом, но не лингвистическом, в лучшем случае - в качестве отдельных обзорных глав (фрагментов) в книгах (монографиях).

Объектом исследования являются тексты, в которых в той или иной степени выявляется палиндромия. Основным материалом исследования служит большой массив художественных текстов последних десятилетий.

Предмет исследования составляют лингвопоэтические и лексикографические аспекты палиндромии, функционирующей в выявленных художественных текстах. (Лексикографические аспекты понимаются в диссертационном исследовании не только традиционно, но во многом шире общепринятого, в частности, - в структурном и структурно-языковом значении).

Цель диссертации - комплексный анализ палиндромии и выявление ее лингвопоэтической и лексикографической специфики.

Для достижения поставленной цели решаются следующие задачи:

- выявить и исследовать отвечающие тем или иным характеристикам и
критериям палиндромические тексты разных авторов,

- выработать точные параметры для описания характеристик и форм
палиндромии,

- выявить структурно-типологические составляющие палиндромии,

- установить (в том числе, с помощью лексикографических,
статистических, экспериментальных методов) лингвопоэтические особенности
как палиндромии в целом, так и отдельных ее проявлений.

В свое время В.В. Виноградовым была поставлена задача универсального словаря поэтического языка. Важным шагом к этой цели представляется словарь языка русской поэзии ХХ века, разрабатывающийся Институтом русского языка им. В.В. Виноградова РАН. В контексте исследования палиндромии ставится задача описания проекта универсального словаря (словарей) форм палиндромии, который был бы актуален и в аспектах изучения русского языка, и в аспектах общего языкознания.

В связи с особой металингвистической спецификой палиндромии, выявляемой в процессе исследования, одна из задач исследования -установление металингвистического соответствия стиля и методов исследования анализируемому материалу.

Методы исследования определяются исходя из вышеизложенных цели и задач. Ведущим является описательный метод, основанный на интуиции исследователя при лингвоцентрическом подходе, применяемом к описанию языка художественных текстов. Описательный метод позволяет отразить специфику палиндромии как вида художественно-изобразительной речи.

В контексте исследования палиндромии представляется чрезвычайно важным использование структурных методов исследования, в которых испытывает явную недостаточность теория лексикографии в целом.

В диссертации активно применяются статистические методы исследования, позволяющие не только проверить интуитивные предположения, но и выявить скрытые языковые особенности исследуемых текстов. Для статистических подсчетов используются выборки текстов, отвечающих тем или иным типологическим характеристикам.

Наконец, особую значимость в процессе исследования приобретает методика лингвистического эксперимента, позволяющая в различных целях как преобразовывать уже данные тексты, так и получать новые тексты с заданными и/или предполагаемыми характеристиками.

Общая гипотеза исследования - гипотеза лингвопоэтической исключительности палиндромии. Общая гипотеза синтезируется из восьми частных гипотез: гипотезы лексико-грамматической компактности (лапидарности) в палиндромии, гипотезы актуализации словоформы (флексии) в палиндромии (шире - для флективных языков), гипотезы дискретности синтаксиса в палиндромии, гипотезы агнонимизации палиндромии, гипотезы повышенной интертекстуальности палиндромии, гипотезы повышенной субстантивности палиндромии, гипотезы омонимизации и онимизации палиндромии, гипотезы архаизации современной русской палиндромии. Предполагается, что в процессе исследования гипотезы должны подтверждаться соответствующими (одноименными) тенденциями.

Одно из назначений диссертации - осуществить серьезный вклад в разработку теории поэтического языка, в частности, в преломлении изучения палиндромии. Реферируемое исследование - первый большой шаг к комплексному лингвистическому (филологическому) осмыслению палиндромии с включением некоторых междисциплинарных аспектов.

Научная новизна исследования заключается:

1) в комплексном описании палиндромии в различных ее проявлениях и
аспектах,

2) в структурной типологизации палиндромии,

3) в разработке понятия устойчивого палиндромного словесного комплекса
(УПСК) через апробированное понятие устойчивого словесного комплекса
(УСК),

4) во введении в научный оборот терминов, фиксирующих новые формы и
явления художественной речи: монопалиндромия, пантограмма, кругозвучие и

ДР-,

5) в обосновании специфической формообразующей роли ретроскрипции,
контаминации, редупликации, сложения и слияния в палиндромии,

6) в широком применении разноуровневых статистических методов
исследования палиндромии, позволяющих открыть ее многие специфические
свойства,

7) в открытии периодической системы элементов палиндромии.

В целом диссертация является первым многоаспектным исследованием палиндромии.

Теоретическая значимость исследования заключается:

1) в разработке основных понятий теории палиндромии: палиндромно-
циклические формы (ПЦФ), палиндромно-циклическая парадигма,
инициально-финальная продуктивность (ИФП) и др.,

2) в закреплении специфического теоретического инструментария в
исследовании палиндромии (принципов, методов, параметров, элементов),

3) в комплексном анализе новых авторских словарей ("Первого
палиндромического словаря современного русского языка" Е.Кацюбы,
«"Рачьего" словаря» А. и П. Нагорских, словаря «Фольклорные раки и
целовертни» Г.Лукомникова),

4) в лексикографической разработке художественного материала
палиндромии и выработке принципов построения разного рода словарей
палиндромно-циклических форм (ПЦФ),

5) в обосновании особой актуальности лингвопоэтического эксперимента
для изучения палиндромии.

Практическая ценность исследования заключается в том, что его материалы и полученные результаты могут быть применены в практике обучения в вузах и школах. Разработаны спецкурс "Развивающая лингвистика" (читается студентам Курского государственного педагогического университета), программа "Словесно-интеллектуальные игры и игровые поэтические формы" (Дом детского творчества Железнодорожного округа г. Курска). Проводятся открытые уроки и семинары в школах Курска и в Московском городском Дворце детского (юношеского) творчества. Выработаны принципы составления сводного словаря палиндромно-циклических форм, включающего в себя словарь грамматических омонимов, словарь новообразований, конкорданс и ряд других словарей. Принципы функционально-игровой и экспериментальной составляющих диссертационного исследования могут быть применены (в ряду других форм и методов работы) практически на каждом уроке в школах и во внешкольных образовательных учреждениях. Лексикографическая составляющая исследования может быть востребована в широком диапазоне филологами, профессионально работающими над составлением разного рода словарей, студентами вузов (в том числе иностранными), школьниками и всеми любителями словесности. Определенную практическую ценность представляет собой библиографическая составляющая диссертации: палиндромические тексты (Приложение 1) и теоретические работы о палиндроме, вошедшие в раздел «Список использованной литературы».

Апробация работы. Основные материалы, результаты, выводы, полученные в ходе проведенного исследования, обсуждались на следующих межвузовских, всероссийских и международных конференциях: «Eye Rhymes» (Эдмонтон, Канада, 1997), "Текст в гуманитарном знании" (Москва, 1997), «Слово в словаре» (Тамбов, 1997), «А.С. Пушкин и мировая культура» (Москва, 1999), «Текст как единица анализа и единица обучения» (Курск, 1999), «Феномен заглавия» (Москва, 2000), «Русская литература ХХ века: Итоги и перспективы» (Москва, 2000), «Мир романтизма» (IX Гуляевские чтения) (Тверь, 2000), «Фразеология на рубеже веков: достижения, проблемы,

перспективы» (Тула, 2000), «Традиции русской классики ХХ века и современность» (Москва, 2002). По теме диссертации опубликовано 33 работы.

На защиту выносятся следующие положения:

1) палиндромия представляет собой специфическую художественно-
изобразительную речь, обладающую лингвопоэтической исключительностью,

2) лингвопоэтические аспекты палиндромии генетически переплетены с ее
лексикографическими аспектами,

3) художественный контекст актуализирует эстетическую,
словообразовательную, магическую, композиционную, игровую,
коммуникативную и поэтическую функции палиндромии, выступающие в
совокупности и системе,

4) лингвопоэтическая параметризация палиндромии разграничивает типы
палиндромии и фиксирует их взаимосвязь в художественном контексте,

5) многие лингвопоэтические формы, разрабатываемые и описываемые
отдельно от палиндромии, структурно входят в палиндромию через
объединяющее понятие палиндромно-циклических форм (ПЦФ) в контексте
палиндромно-циклической парадигмы (ПЦ-парадигмы) и периодической
системы элементов палиндромии.

Объем и структура работы.

Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения, списка использованной литературы (333 наименования), списка принятых сокращений и условных обозначений, а также двенадцати приложений.

Во введении отражены актуальность работы, объект, предмет, цель, задачи, методы, гипотеза исследования, его научная новизна, теоретическая значимость, практическая ценность, а также положения, выносимые на защиту.

В первой главе - «Некоторые общефилологические аспекты палиндромии» - затрагиваются вопросы, связанные с основными положениями последующих глав и во многом предопределяющие их. Первая глава представляет в основном те общефилологические аспекты палиндромии, которые имеют лингвопоэтическую и лексикографическую ценность.

Во второй главе - «Лингвопоэтические параметры палиндромии» -типологизируются виды палиндромии, определяются их условные обозначения, необходимые для разработки словарей и для унификации дальнейшего исследования. Выработка параметров (дифференциальных признаков) подразумевает решение проблемы дефиниций понятий и критериев, необходимых для параметризации.

В третьей главе - «Выявление лингвопоэтических особенностей палиндромического текста с помощью статистических методов исследования»

- подтверждаются специфические особенности палиндромии, выраженные эксплицитно, а также обнаруживаются скрытые тенденции.

В четвертой главе - «Специфика лексикографирования в палиндромии» -анализируются предыдущие опыты авторского лексикографирования и предлагаются принципы и методы создания словарей с учетом лингвопоэтических аспектов исследования.

В пятой главе - «Экспериментальная лингвопоэтика в палиндромии» -осуществляются эксперименты по получению художественных текстов из научных представлений и из известных художественных текстов в преломлении лингвопоэтического и лексикографического опыта исследования, изложенного в предыдущих главах.

В заключении формулируются общие выводы исследования и намечаются перспективы дальнейшей разработки проблемы.

В приложениях представлены список источников текстов и выборок текстов для статистического анализа, подробные результаты статистического исследования палиндромических текстов (всего 47 таблиц), материалы к словарю палиндромно-циклических форм (ПЦФ), материалы конкорданса, материалы к сводному словарю ПЦФ и словарю слогово-сегментных палиндромов (пар кругозвучий), материалы экспериментальной лингвопоэтики в палиндромии.

Основной объем диссертации - 346 страниц. Общий объем диссертации -525 страниц.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

В решении проблемы дефиниции палиндромии исходным стал анализ слова в контексте структуры палиндрома. Нахождение принципов инверсии, данности формы текста, металингвистичности и сегментации привели непосредственно к формулированию определения палиндромии.

Палиндромия - специфическая художественно-изобразительная речь, основу которой составляет симметрия элементов текста. Соответственно, палиндром - текст (сегмент текста), основанный на палиндромии.

Палиндром может быть не только и не столько буквенным или словесным, сколько сегментным - принцип сегментации, характерный для русской палиндромии: «(...) // Хата птах! // (...) // А вера зарева // Манит детинам. // (...) // Вы взвились, осилив взыв, // (...)» (В.Хлебников, «Разин»), «Церковь гуденья недуг в окрест - // (...)» (И.Сельвинский), «(...) // Ты сыт? // Тепло ль петь? // (...)» (С.Кирсанов) и т.д. Понятие буквенного палиндрома для русской поэзии, в отличие от «западной», достаточно условно, неактуально.

Палиндромический текст репрезентирует свою структуру (в узком понимании), автор текста репрезентирует (самим текстом и часто

комментариями) палиндромную структуру текста (в широком понимании) -принцип металингвистичности: «После того, как ступня человека коснулась Луны, Луна исчезла как миф, сентиментальная легенда, ирреальность. Изоп «а Луна канула» читается слева направо и обратно. Читатель как бы следит взглядом за полетом на Луну и обратно» (А.Вознесенский).

Степень осознанности создания текста в определенной автором форме может обсуждаться лишь в виде предположений, принципиально не влияющих на анализ текста - принцип (презумпция) данности формы текста. Ср.: «Я в чистом неразумии писал свой перевертень...» (В.Хлебников, «Свояси»).

Во флективных языках основной структурной единицей палиндромии является не лексема, а словоформа (тенденция к актуализации флексии) при решающей роли зеркально-симметричной инверсии: Моря Икарова вал /вал Икарова моря, пламенеющий Нот /Нот пламенеющий (в словесных палиндромах В.Брюсова) и т.п. Уточненное определение принципа инверсии дается после более подробного структурного анализа.

Различная степень приближения того или иного текста к палиндромическому абсолюту формы и различная степень «присутствия» палиндромии в художественных текстах побуждают провести принципиальную терминологическую дифференциацию палиндромии на монопалиндромию и полипалиндромию. Монопалиндромия представляет собой реализацию палиндромии в монопалиндроме, достаточно длинном (чаще законченном) тексте из одного палиндрома, обычно порядка 10 и более слогов, на письме охватывающего два и более стиха либо абзац. Полипалиндромия представляет собой реализацию палиндромии в ряду палиндромов, следующих один за другим в тексте.

Монопалиндромия (в узком понимании), с ее стремлением к формальной «чистоте» и большей сложности, исторически гораздо «моложе» полипалиндромии; исключением можно считать лишь знаменитый «магический» латинский sator-квадрат: sator / arepo / tenet / opera / potas. Реферируемое исследование проясняет нюансы взаимодействия моно- и полипалиндромии в общем контексте лингвопоэтического и лексикографического структурного анализа, с учетом контекста исторического.

В России, как и на Западе, вначале проявилась игровая функция палиндромии, произошло это гораздо раньше серьезных и регулярных поэтических опытов. Еще "Литературные Прибавления к Русскому Инвалиду" в 30-х гг. XIX века время от времени публиковали различные загадки типа: "Я крошечное слово // И выразить готово // Печаль, испуг, плохой успех. // Теперь меня переверните - // И выйдет смех! // Что ж я такое? говорите!" (ответ: ах и ха). Следует отделить прикладную составляющую игровой функции

палиндромии от несопоставимо более серьезной поэтической составляющей, переходящей в собственно поэтическую функцию.

В отличие от игровой, поэтическая функция палиндромии в XIX веке проявлялась неявно и эпизодически. У Г.Державина такая функция еще сочетается с игровой в четверостишии-загадке с первыми двумя строками-палиндромами: «Я разуму-уму заря, // Я иду с мечем судия».

На палиндромические мотивы у А.Пушкина обращают внимание Ю.М.Лотман («О семиосфере»), Ю.Олеша («Ни дня без строчки»), И.Сельвинский («Записки поэта»), И.Терентьев («Закон поэтической речи»), В.Хромов и др. Ср. Евгений Онегин с устойчивым сочетанием в палиндромии (и) гении неги. Палиндромические «ростки» А.Пушкина принесли плоды в творчестве поэтов и прозаиков ХIХ и ХХ века. В частности, связь пушкинской и набоковской палиндромии прослеживается А.А. Долининым («Пушкинские подтексты в романе Набокова "Приглашение на казнь"»). Ср. также тютчевский «Цицерон» ("...Застигнут ночью Рима был! (...) Счастлив, кто посетил сей мир...") и современное ироническое «Мы наш, мы новый Рим построим...» (Л.Крайнов-Рытов, «Партийный гимн итальянских большевиков») или анонимный транспарант с надписью «Риму - Рим!», палиндромная пародия на известный лозунг «Миру - мир!». В палиндромии конца ХХ века такая тенденция доводится вплоть до окказиональных словосложений: «Миру Рим, а Риму Мир? // (...) // Рима театр тает. А Мир? // Меч дан? Над чем? // Мирорим или Римомир? // (...)» (М.Крепс).

Палиндромия логически произрастает из паронимических тенденций в русской поэзии конца ХIХ - начала ХХ вв. Более того, палиндромия в наибольшей степени выражает такие тенденции, фактически являясь предельно строго организованной паронимической аттракцией. Заметим, что «паронимический взрыв» (В.П. Григорьев) в русской поэзии начала ХХ века к концу века символически отразится и умножится «палиндромическим взрывом» (С.Е. Бирюков). «Перевертень» В.Хлебникова, первый опыт системной палиндромии в русской поэтической речи, побуждает утвердить форму перевертня как стихотворения из строк-палиндромов (полипалиндромия).

В английской лингвопоэтике не замечено аналогичного термина для многострочной палиндромии, используется словосочетание «shot (line-length) palindromes», ср. четверостишие под названием «Four Palindromes of the Apocalypse» (L.Mercer); достаточно протяженные художественные тексты из «единого» палиндрома объясняются как «full-length poems which are end-to-end palindromes» (H.W. Bergerson).

В российской лингвопоэтике такая ситуация реализовалась в терминологической оппозиции перевертень /монопалиндром

(полипалиндромия /монопалиндромия). Аналогично идеям системности в лексике, монопалиндромия соотносится со структурно-морфологическим сходством, а полипалиндромия - с семасиологической смежностью. По другой аналогии, монопалиндромия соотносится с абзацем в редакторе компьютерного набора «Microsoft Word», с поправкой на то, что абзац будет достаточно протяженным, многострочным. В русской поэзии, насколько известно, первый монопалиндром сочинил И.Сельвинский, ныне признанным мастером монопалиндромии считается Д.Авалиани («Накал потушен мака // на камне шут оплакан», «Муза, ранясь шилом опыта, // ты помолишься на разум», отголосок пушкинского «Да здравствуют музы, да здравствует разум!»), ср. также «нетрагедия // Иде Гартен» (В.Либо, подзаголовок и посвящение из мини-пьесы).

Оговорка "насколько известно" не случайна. В диахроническом аспекте палиндромия содержит немало проблем. Достаточно упомянуть приписываемый А.Фету (?) знаменитый русский палиндром "А роза упала на лапу Азора" ("волшебная фраза" из "Золотого ключика" А.Н. Толстого), см. «Словарь-справочник лингвистических терминов» (Д.Э. Розенталь, М.А. Теленкова, М., 1985, с. 195).

В палиндромии наблюдается множество повторяющихся устойчивых словосочетаний, синтагм, текстовых сегментов. В приложении к палиндромии по аналогии с устойчивым словесным комплексом (УСК) в диссертационном исследовании вводится термин устойчивый палиндромный словесный комплекс (УПСК). В УПСК реализуются, в частности, устойчивость и репродуктивность паронимов в палиндромии. Эмпирически (из языка сочинений, принцип данности формы текста) устанавливаются палиндромно-лексические пары (палиндромные пары, по устному предложению Ю.Б. Орлицкого). Палиндромные пары при семантическом и грамматическом соответствии образуют УПСК (например, удач чаду), при несоотвествии остаются парами или палиндромными оппозициями (лапу / упал).

Компактность УПСК подразумевает использование кратких грамматических структур (тенденция лексико-грамматической компактности). Особенно это показательно для кратких прилагательных, которые в палиндромии функционируют и как предикаты, и как эпитеты: УПСК «гол лог», «лай ал», «худ дух» и т.п. Подтвержденная в дальнейшем статистически, частотность кратких прилагательных (тенденция компактности) приближает палиндромию к фольклору и архаике (тенденция архаизации современной палиндромии).

Вся полипалиндромия в той или иной степени основана на УПСК, а следовательно, и на интертексте, на цитации, вольной или невольной (принцип данности формы текста, коммуникативная и поэтическая функции

палиндромии). Анализ всех четырех комбинаторных вариантов оппозиций «цитата / не цитата...» и «...для автора / для читателя» подтвердил тенденцию повышенной интертекстуальности в палиндромии. «Букв куб // Конус и рисунок // Резать на фигурки (...)» (В.Хромов). УПСК «конус и рисунок» может быть реализован как «Конус и рынок. Иконы рисунок.» (С.Гринберг) и как «(.…) конус и рыбка, как бы рисунок (….)» (Д.Авалиани).

Если УСК в фольклоре ощущаются органично, то в палиндромотворчестве (по преимуществу, авторском) УПСК воспринимаются подготовленным читателем часто как тривиальность, недостаток мастерства автора. Основной метод преодоления тривиальности УПСК в полипалиндромии - окружение УПСК оригинальным контекстом. Так, два простейших УПСК «рвал лавр» и «алоэ Эола» у В.Набокова соединяются в сложный оригинальный палиндром «рвал Эол алоэ, лавр...». Набоков одним из первых в практике русского палиндрома почувствовал необходимость перехода от клишированности УПСК к практике использования по меньшей мере двух УПСК. Ср. на украинском: два простейших УПСК «вада - падав» и «море пером» составляют у Ю.Садловского текст «вада - пером у море падав».

В структуре УПСК и палиндромии в целом существенна роль ретроскрипции. В фильме «Где находится нофелет?» (1987, сценарий Б.Эйрамджана) название представляет собой «прикольный» вопрос для знакомства на улице. Слова нофелет и фаргелет образованы в результате ретроскрипции соответственно из слов телефон и телеграф.

Слова с формантом теле- достаточно популярны в ретроскрипционных новообразованиях. «Переключишь розивелет - // в правительстве переворот. // Ничего нет на обед? // Подаст икру розивелет.» (А.Вознесенский, «Розивелет»). Понятно, что новообразование розивелёт /розивелет образовано от телевизор. Обращаем внимание на слово переворот как отражение концепта 'палиндром' (принцип металингвистичности в палиндромии).

Выстраивается небольшая словарная подборка из слов, начинающихся с теле- и подвергшихся ретроскрипции в языке художественных произведений. Подключаем сюда же новое слово со значениями 'телеграфная сеть' и 'сообщение по телеграфной сети' телекс. Получаем следующие ретроскрипционные пары: телевизор / розивелет, телеграф / фаргелет, телефон / нофелет, телекс / скелет (!).Ретроскрипция слова телекс совпала с узуальным словом скелет. Окказиональная ретроскрипционная «ниша» (ячейка матрицы) оказалась занятой. Такое явление можно назвать ретроскрипционной омонимией. Ср. в детском «оборотном» языке «оселок титрев» ('вертит колесо'), где одна из пар словоформ (оселок / колесо) ретроскрипционно омонимична, другая - нет.

Таким образом, эксперимент с ретроскрипционными парами показал, что на ретроскрипционной омонимии основана во многом узуальная палиндромия. Ретроскрипционные пары переходят в палиндромные пары. Через элементы интертекстуальности и УПСК наблюдается органичное родство ретроскрипции и палиндромии.

Ретроскрипция составляет тесное родство с палиндромией через новообразовательные и/или омонимические тенденции. Особенно ярко данный тезис прослеживается в палиндромии А.Вознесенского, наряду с тенденциями омонимизации, онимизации и пересегментации в его авторском идиостиле, часто осложненном макаронизмами и интертекстуальностью: «Филби и бл... if? // Сюр a la рюс. // «Филби iblif... // (...)» («Гадание по книге», 1994).

Узколингвистический термин «пересегментация» (Л.В. Зубова), или оксюморонный термин «сдвигология русского языка» (А.Кручёных), продуцирует поиск «расширяющего» филологического термина на стыке лингвопоэтики и теории литературы. Известен постулат о том, что в терминологии всё должно быть в преемственности и системе. Употребление устоявшегося термина в принципиально новом значении - терминологическая ошибка. Такая ошибка происходит в последние годы (в популярной литературе, а теперь уже и в критике) применительно к стихам, различающимся только местоположением словоразделов и состоящим из одинаковой последовательности букв: "Не бомжи вы - // небом живы" (Д.Авалиани). Вместо ошибочного термина «гетерограмма»(?), уже имеющего помимо данного еще по меньшей мере два устоявшихся значения, в диссертации предлагается термин пантограмма (графическая панторифма), который сохраняет преемственность и номенклатурность в терминологии и не имеет синонимов. Соответственно, пантограмма в сочетании с палиндромом есть пантопалиндром (пантодром). По статистическим показателям пантограмма в целом занимает промежуточную лингвопоэтическую «нишу» между палиндромическими и непалиндромическими текстами.

К пересегментации актуально примыкает дефисация. «Ак-ты Пила-та - // Натали - пытка!.. (...)» (А.Федулов, «Александр Пушкин»). Дефис делит имя собственное на словосочетание Пила та. При этом прописная «П» ассоциативно придает омонимизированным лексемам пила и пить символический оттенок. В произнесении варианта "слабин-на" в палиндроме «Аннибал скисал: "Классик - слабин-на..."» (В.Пальчиков) за счет удвоения (удлинения) согласного достигается иронический эффект в прямой речи.

В следующем фрагменте ретроскрипционная / неретроскрипционная омонимия и собственно палиндромия тесно переплетены в субстантивном словосочетании с каламбурной игрой: «Тут дуд дуд. Тут - // воли лов.» (А.Кондратов), актуализация категории повтора в палиндромии.

Ретроскрипция традиционно реализуется в палиндромии как вид псевдонима: Нави Волырк (Иван Крылов), Венопус (Супонев, ТВ, 2000 г.) и т.п. А.Пушкин в этом контексте оказался более тонким: «н-к-ш-п», гласные исключены. В посвящении А.Олениной А.Пушкин развивает ретроскрипцию макаронически и типологически, шифруя имя и фамилию возлюбленной в словесном палиндроме (монопалиндроме) с ретроскрипцией: «ettenna eninelo // eninelo ettenna» (онимизация в палиндромии).

Повторы на многих уровнях (в т.ч. на уровне УПСК) в целом несут поэтическую функцию. В палиндромии повторы дополнительно порождены ограниченностью использования словоформ, которые с удлинением текста повторяются в разных микроконтекстах и нюансах взаимодействия с другими лексемами. Повтор на уровне сегментов объясняется спецификой симметрии палиндромической микроструктуры: например, повторы в ударных слогах и рядом с ними: «Кукси, кум мук и скук» (В.Хлебников), со структурой СГС, где С - согласный, Г - гласный; «Дивит нас антивид» (Д.Авалиани), «(...) а сок // кипит, соню теребя, берет юности пик» (В.Гершуни), со структурой ГСГ. В языках с «архаической» графической системой повторы в палиндромии ощущаются в устной речи, как правило, начиная с уровня слов и словосочетаний: «Pull up if I pull up» (D.Crystal), англ.; to pull up - 'остановить, остановиться, продвигаться вперед (в состязании)'. Анализ категории повтора на разных уровнях палиндромии позволяет сделать шаг к лучшему пониманию лингвоструктуры палиндромии и пониманию суггестивно-магического воздействия палиндромных форм.

Отражением специфики УПСК является специфика палиндромического заглавия, которая соотносится с частотностью и лапидарностью коротких текстов в палиндромии в целом.

Независимо от контекстуального смысла одна и та же внешняя форма слова одинаково полноправно входит в форму палиндрома. Ср.: «Раб, нежь жен бар» (В.Хлебников); «Раб, введи дев в бар» (С.Прокофьев); Бар, персонаж повести В.Губарева «Королевство кривых зеркал», ретроскрипция от раб. Для поэтической палиндромии в целом и построения словаря омоформ палиндромии актуально расширенное понимание омографов - как слов, одинаковых по написанию, которые могут как различаться, так и не различаться ударением; палиндромическая омография включает в себя и существенную часть «чистых» омонимов, а также сферу онимов (тенденции онимизации и омонимизации). Разработанная структура словаря омоформ служит дополнительным визуальным подтверждением актуальности для палиндромии категории повтора.

В приложении к ассонансу как форме организации художественной речи в палиндромии прослеживается "пересечение" зеркальной симметрии (линейно-

палиндромной) и осевой симметрии (звуковые, сегментные, лексические повторы). Так, в «Перевертне» В.Хлебникова из 66-ти ударных гласных 38 (более половины!) приходятся на ударную <о>. Максимально симметричны по оппозиции «ударная фонема <о> (О) vs остальные ударные фонемы (Х)» три строки в зоне «золотого сечения» стихотворения: «Мороз в узел, лезу взором. // Солов зов, воз волос. // Колесо. Жалко поклаж. Оселок.» (ОХХО // ОООО // ОХХО). Симметрия «золотого сечения» с зеркальной симметрией вокруг него дополняется обратной геометрической прогрессией в отношении строк, где под ударением только <о>: таких палиндромов 4 и все четырехударные. Первый замечаем в 6-й строке, после 5-ти "некомплектных", затем между следующими "комплектными" соответственно 3, 2 и 1 "некомплектная" строка.

В реферируемом диссертационном исследовании впервые введены точные лингвопоэтические параметры (дифференциальные признаки), описывающие и классифицирующие палиндромические формы. Параллельное нахождение и исследование параметров и структур палиндромии позволило комплексно представить типологию палиндромии как в лингвопоэтическом, так и в тесно связанном с ним лексикографическом аспектах.

Параметр двоичности позволяет дифференцировать парную и непарную палиндромию. Парная палиндромия, в частности, характерна для индивидуального стиля В.Хлебникова. По параметру двоичности палиндромные формы делятся на одинарные (параметр двоичности = 1, тут, как и т.п.; ср. single-word palindromes в английской лингвопоэтике) и бинарные (параметр двоичности = 2, плот /толп, там /мат и т.п.). Вводится понятие формотекста (ф) как текста или сегмента текста в определенной форме. В парной палиндромии различаются первый и второй формотексты (ф1, ф2).

Параметр элементарности определяет основной структурный элемент того или иного типа палиндромии: звукобуква, сегмент, слог, словоформа и т.п.

Анализ слияния и редупликации в контексте палиндромии позволяет подойти к понятию палиндромно-циклических форм (ПЦФ, ПЦ-форм) как парных и непарных (бинарных и одинарных) форм палиндромии, основанных на принципах линейной и/или циклической палиндромии.

Параметры двоичности и элементарности дают почву для создания элементарной лингвотипологии, разрабатываемой с помощью лексикографирования на материале, в основном, текстов А.Вознесенского. Выявлены типы ПЦФ, которыми снабжается каждая словарная статья (строка) не только в словарных материалах, связанных с изучением объемного в этом отношении творчества А.Вознесенского, но и в общем структурно-лексикографическом описании ПЦФ: п - палиндромия в узком понимании, палиндромная словоформа (п1) или палиндромная пара (п2), обобщенно - п-

тип; с - слоговая палиндромия одинарного (с1) и бинарного (с2) подтипов, часто сочетающаяся с кругозвучием (например, с2к2); ц - циклическая палиндромия, циклическая словоформа (ц1) или циклическая пара (ц2); к -кругозвучие (циклофон) и/или циклограмма одинарного (к1) и бинарного (к2) подтипов, обобщенно - сегментная палиндромия, сегментодром; о -омонимические и/или омографические пары и близкие к ним, включая омонимоподобную парономазию. Одинарный и бинарный варианты функционирования типов ПЦФ определяются параметром двоичности, который делит все типы ПЦФ на два класса: а) п1, к1 (с1), ц1, о1; б) п2, к2 (с2), ц2, о2. Такая типологизация в итоге приводит к осознанию палиндромно-циклической парадигмы (ПЦ-парадигмы) как квинтэссенции взаимодействия ПЦФ в периодической системе элементов палиндромии.

Простейшая оппозиция из двух словоформ в паре формотекстов представляет собой простейшую бинарную парадигму. Более сложные ПЦ-парадигмы образуются из нескольких формотекстов, соотносимых между собой как ПЦ-формы. Степень реализации ПЦ-парадигмы исчисляется индексом реализации (ИР), равном частному от деления реализованных в языке элементов парадигмы к общему числу элементов (лингвистический ИР) или равном частному от деления реализованных в поэтическом языке количества актов бинарных сочетаний к общему числу актов взаимодействия в ПЦ-парадигме (лингвопоэтический ИР).

TVP		1	2	3	4	5	6	примечания
*1 У Г*		ТУР	РТУ	УРТ	ТРУ	УТР	РУТ	п-диагональ
1	ТУР	о2	к2	к2	ц2	ц2	п2
2	РТУ	к2	о2	к2	ц2	п2	ц2
3	УРТ	к2	к2	о1	п2	ц2	ц2
4	ТРУ	ц2	ц2	п2	о1	к2	к2
5	УТР	ц2	п2	ц2	к2	о1	к2
6	РУТ	п2	ц2	ц2	к2	к2	о2
								о-диагональ

Таблица 1. Периодическая система элементов палиндромии (на примере элементарной ПЦ-парадигмы с мотивирующим словом ТУР)

Словоформы в Таблице 1 расположены в линейно-палиндромном порядке таким образом, что плоскость симметрии проходит между третьей и четвертой словоформами, причем соседние словоформы выстроены по принципу объединяющей финали-инициали с минимальным контаминационным сегментом в потенциальных новообразованиях, основанных на сегментной и звукобуквенной палиндромии: турту, ртурт, уртру, трутр, утрут, рутур, а также турут, ртутр, трурт и т.д. Заметим, что только словоформа утрут совпала с узуальной формой глагола (омонимизация в палиндромии). Ячейки с новообразованием урт образуют «окказиональный крест».

Периодическая система элементов палиндромии представляет собой типологию взаимодействия формотекстов и типов ПЦФ как лингвопоэтических и лексикографических элементов палиндромии, функционирующих в ПЦ-парадигме. Элементы палиндромии в контексте периодической системы есть действующие в единстве формотексты, типы ПЦФ, палиндромные сегменты текста. Периодизация осуществляется на основе лингвопоэтических параметров.

Лексический параметр, численно определяемый количеством словоформ в формотекстах (КС), дифференцирует степень «гибкости» данной ПЦФ и степень ее взаимодействия с другими ПЦФ, которая резко возрастает при переходе КС(ф) от 1 к 2 (и более). В образующихся таким образом сложных взаимодействиях значительную роль играет уточненный принцип инверсии: в ПЦФ любое слово может быть формально в абсолютном начале формотекста. Лексический параметр выделяет расширенные формы ПЦФ, обозначаемые в формулах и словарных материалах дополнительным индексом «р»: так, элементарный УПСК, как правило, имеет форму (формулу) п1р.

Инициальный параметр КСИ (количество совпадений инициалей при контаминации формотекстов) дифференцирует степень устойчивости ПЦФ, исходящей из понятий УСК и УПСК. Нулевое значение КСИ соответствует типам к1 и с1, а также строгому пониманию типов к2 и с2. Ненулевое значение КСИ сводит к2 и с2 к о1р, о2р, пантограммам и более свободным каламбурным формам. Инициальный параметр позволяет судить о степени цикличности ПЦФ - позиционности в оппозиции «п(1,2) vs ц(1,2), к(1,2)».

Формообразование ПЦФ, исследованное параллельно с параметрами ПЦФ, основано на словообразовательных понятиях редупликации, сложения, слияния, контаминации и ретроскрипции (в этом - один из открывшихся феноменов палиндромии). Сочетания вышеперечисленных способов словообразования соотносятся с параметрами ПЦФ и позволяют впервые описать взаимодействие ПЦ-форм с помощью дифференцирующих индексов: редупликации (ИРд), ретроскрипции (ИРс), контаминационности (ИК), цикличности (ИЦ).

ИРд определяет объем словотекста (термин В.П. Изотова) или формотекста. При КС=1 (словотекст) ИРд численно равен количеству повторений первого мотивирующего слова (формотекста ф1) в контаминационном новообразовании: например, тьмать (А.Вознесенский, Г.Гачев) имеет ИРд=1+, цокольцокольцокольцо (А.Вознесенский, Г.Лукомников) имеет ИРд=3+ (неполное повторение обозначается плюсом).

Ретроскрипционный параметр определяется с помощью индекса ретроскрипции: ИРс=0 означает отсутствие ретроскрипции в формообразовании палиндромии, ИРс=1 означает наличие таковой. Таким образом, ретроскрипционный параметр дифференцирует ПЦФ на узуально ретроскрипционные (п-тип и ц-тип: п1, п2, п1р, ц1, ц2, ц1р и т.п.; ИРс=1) и узуально неретроскрипционные (к-, с- и о-типы; ИРс=0) с выделением в отдельную сложную систему смешанных форм типа к2ц2 с двойственным параметром ретроскрипции. КСИ в применении ретроскрипционных типов преобразуется в КСС - количество совпадений словоразделов. Аналогично показателю КСИ в описании инициального параметра нулевое значение КСС соответствует типу ц1, а также строгому пониманию типа ц2. Ненулевое значение КСС всегда имеет п-тип, а значение КСС от двух и более всегда имеет о-тип. Ненулевое значение КСС сводит ц2 к п1р.

Методика определения индекса контаминационности (ИК) основана на анализе контаминационного взаимодействия ф1 и ф2. Первый формотекст (ф1) подвергается редупликации со слиянием (ранее не зафиксированный способ словообразования), при этом ИРд не должен быть менее 5. На 2-3-м проведении (периоде) (ИРд=1+ или ИРд=2+) на ф1 накладывается (контаминируется) ф2, причем также по методу редупликации-слияния. ИК, численно не равный целому числу, приводит к некоторой позиционности (иерархичности, поляризованности) формотекстов. Один из двух формотекстов при этом обязательно должен быть первым - сильная позиция в ПЦ-паре. При этом из ф1 выводится ф2, но не наоборот.

В контексте разрабатываемой лингвопараметризации палиндромии очевидна принципиальная оппозиционность ПЦ-структур одностиший с узуальной ретроскрипцией ("Тарту дорог как город утрат", И.Фоняков) и аналогичных по минимальности текстов с окказиональной ретроскрипцией ("Уж редко рукою окурок держу", Б.Гольдштейн). Степень такой оппозиционности точно показывает индекс цикличности: ИЦ = КСИ(КСС) / КС. В тексте Фонякова ИЦ = 5/5 = 1, в тексте Гольдштейна ИЦ = 1/5 = 0,2. Чем меньше показатель ИЦ, тем больше некая внутренняя контаминационность (спаянность, цикличность, «сцепление») текста, в этом смысле ИЦ логично выводится из ИК, показывающего соотношение формотекстов.

Типологическое движение в сторону увеличения ИЦ приводит к омограмме с ее нулевым «сцеплением»: «милую милую, целую целую...» (Г.Лукомников). Противоположное движение к более совершенным пантограммам уменьшает тавтологичность: «Раз ору - жить хочу! Разоружить хочу!» (В.Николаев), повтор глагола; «В блин - даже в блиндаже!» (Е.Беляев), повтор предлога. Наконец, в шедеврах Д.Авалиани «Поэта путь мой - // по этапу тьмой...» и С.Федина «Не грусти, Рая, // негру стирая!» минимальный ИЦ и, соответственно, максимально возможное «сцепление», внутренняя контаминационность.

Параметр семантической поляризации дифференцирует ПЦФ по степени семантической взаимопродуцируемости: один из формотекстов явно продуцирует другой формотекст (семантически поляризованная ПЦ-пара), или оба формотекста продуцируют друг друга с относительно равной вероятностью (семантически нейтральная ПЦ-пара).

Параметр типа симметрии разделяет ПЦФ на формы с плоскостной, осевой, либо смешанной симметрией.

В целом, структурная концепция ПЦФ, с учетом принципов металингвистичности и данности формы текста, соотносится с лотмановской "этимологией переплетения". Лингвопоэтическая параметризация позволяет детально проанализировать свойства ПЦФ, а также степень и характер взаимодействия ПЦФ. В конечном счете, каждый тип и подтип ПЦФ имеет только свой характерный набор параметров.

Для точного статистического анализа палиндромии по разного рода показателям отобраны тексты, имеющие достаточную протяженность и стилистическую однородность. Известный в математической статистике «хи-квадрат-критерий» (ХКК), сравнивающий две выборки, послужил наилучшим сравнительным критерием существенности превышения одних показателей над другими в сложившейся ситуации разнообъемности выборок. Превышение ХКК значения 3,84 свидетельствует о существенности в различии сравниваемых показателей, меньшее значение - о несущественности.

На минимально-сегментном уровне в палиндромических текстах наблюдаются разного рода "вокализации", например, случаи восстановления беглого гласного в нарушение норм современного литературного языка: "в буме "Рова" фан..." (В.Пальчиков, имеется в виду книга "Ров" А.Вознесенского; онимизация и интерлингвистичность). Тенденция к открытости слога приводит нередко к замене предлогов "в" и "к" соответственно на варианты "во" и "ко": «а догмат - с Оки, и ко стам - года», «и кило кубов - во "Буколики"» (В.Пальчиков); «(...). // А лепо пела // Во клеш шелков. // (...)» (В.Рыбинский).

Открытый слог и упорядоченная структура слога типа СГСГС явно преобладают в палиндромии по сравнению с непалиндромными текстами, число согласных звуков уменьшается и приближается к числу гласных. Палиндромия является относительно более вокализованной лингвоструктурой (гласно-согласное «выравнивание»), нежели другие типы текстов, что указывает на тенденции к фоноструктурной архаизации палиндромии. Так, объем текстовых сегментов с упорядоченной структурой слога в палиндромических текстах А.Вознесенского составляет 33,1% от всего объема его палиндромов, в контрольном непалиндромическом тексте 15,3%; аналогично у В.Хлебникова (44,2% и 18,0%) и Д.Авалиани (41,4% и 8,4%).

Структура СГСГС наблюдается как в коротких сегментах текста (3-7 слогов) («Тина манит... // Туча... чуть... // А луна тонула...», В.Брюсов; «Кому надо, дан умок», В.Татаринов), так и в более длинных (9-12 слогов): «Иде беляны, ныня лебеди. // Косо лети же, житель осок!» (В.Хлебников), «На поле тело полетело, пан» (А.Тарковский), «Водовозу руку кукурузоводов» (С.Кирсанов).

В формотекстах п-типа любой строго палиндромный сегмент текста, начавшись с согласного (прикрытый слог), согласным же и завершается (закрытый слог); и, соответственно, начавшись с гласного (неприкрытый слог), завершается также гласным (открытый слог). Первый вариант более частотен (СГСГС), второй - менее частотен (ГСГСГ). Причина явления - в большей частотности согласной инициали по сравнению с гласной.

Положение русской палиндромии по отношению к другим языкам в плане упорядоченной структуры слога «промежуточное». С одной стороны, английская палиндромия и на уровне фоники, и на уровне графики практически не соотносится с тенденцией к упорядоченной структуре СГСГС. С другой стороны, весьма предрасположен к палиндромии, например, японский язык, благодаря тенденции к структуре СГСГС, что подтвердилось в эксперименте по синтезу межъязыкового и типологического перевода.

Выявлена инициально-финальная продуктивность (ИФП) в палиндромии. Продуктивная финаль типична прежде всего для флективных форм с палиндромной основой: мама, маме, маму (ц1) и т.п., что дает широкие лингвопоэтические возможности в палиндромии для флективных языков (актуализация флексии). Продуктивная финаль в структуре палиндромии менее частотна по сравнению с продуктивной инициалью. Ср. двустишие из УПСК «Конец сценок. Конец оценок» (у многих авторов, в частности, у А.Кондратова как финальный рефрен поэмы «Укор сроку»). ИФП подразумевает не только замену (реализованную или потенциальную), но возможность расширения (индекс «р» в системе обозначений ПЦФ) УПСК и дальнейшего парного (тройного и т.д.) варьирования в пределах

палиндромного сегмента разной величины. Так, УПСК «лег на храм архангел» (п1р) с продуктивной финалью -м, преобразуясь по принципу инверсии, входит составной частью в монопалиндром «Но невидим архангел, мороз узором лег на храм, и дивен он» (В.Софроницкий) с удвоением продуктивной финали. Ср. ладыгинский УПСК «Невидим и дивен» (заголовок статьи В.Руделева о Н.Ладыгине) с той же продуктивной финалью.

Как подтверждают подсчеты, основной объем лингвопоэтических структур палиндромии основан на ИФП. Степень ИФП определяется отношением количества сегментов, основанных на ИФП, к общей сумме палиндромных сегментов текста. Лишь палиндромия В.Хлебникова и А.Вознесенского имеет меньшую, чем 0,5, степень ИФП, то есть меньше половины палиндромных сегментов в текстах упомянутых авторов основано на ИФП. Видимо, Вознесенский, неоднократно подчеркивающий свой особый пиетет перед поэзией Хлебникова, интуитивно «продолжил» хлебниковскую лингвоструктуру с преобладанием п-типа.

Анализ «индекса прозрачности», учитывающий комплексное взаимодействие существительных, прилагательных и глаголов, не дал четких результатов (при фиксации определенных тенденций) и побудил к сужению исследовательского статистического поля до отдельных категорий слов и их локальных взаимодействий.

Замечено явное увеличение словоупотреблений существительных в палиндромии - процесс, имеющий свои особенности. Главные из них -онимизация и агнонимизация, переплетающиеся с новообразовательными тенденциями; наблюдается преимущество номинативных конструкций: «-Отче, нечто! // Тевтон. Ответ. // Телекс. Скелет. // (...)» (А.Вознесенский); аналогично на белорусском: «Карабiны. Чара гарачынi. Барак. // Муштра, гарт, шум. //(...)» (В.Жыбуль). Поэтика А.Вознесенского наиболее ярко иллюстрирует тенденцию роста числа словоупотреблений существительных по мере роста формальных ограничений текста. Субстантивация кругозвучия наиболее высока (82,9% существительных в знаменательных словах, А.Вознесенский), в других формах палиндромии субстантивация несколько ниже (75,6% у него же), но всегда больше, чем в непалиндромических текстах (от 44,1% у Д.Авалиани до 56,3% у А.Вознесенского).

Гипотеза о компактности лингвопоэтических структур палиндромии подтверждается стремлением к минимализации структуры слога, увеличением числа словоупотреблений одно-двухсложных и усеченных существительных, существительных с нулевыми окончаниями ("Не лет ив - иду я удивителен, // Казак, // Великан равнин, варнак и лев.", Н.Ладыгин, «Восстание Разина»; "Нить у рутин - // Та беда дебат.", В.Рыбинский), резким возрастанием количества кратких прилагательных и причастий, императивов глаголов (иди,

ищи (п1); "Индивид, удиви дни!", Б.Гольдштейн; "Ведьма, дамь дев", А.Канавщиков), наконец, общелексической лапидарностью, измеренной в среднем количестве слогов в словоформе (СДС), в связи с чем наблюдается уменьшение словоупотреблений глаголов (имеющих СДС выше среднего), их субстантивация, эллиптические безглагольные конструкции.

На уровне словосочетания в палиндромии замечена тенденция к беспредложности, к преобладанию субстантивных двухкомпонентных конструкций, которые в функционально-поэтическом плане бурно продуцируют соответствующие метафоры с генитивом ("Я - око покоя, // Я -дали ладья", В.Брюсов, «Голос луны»; "...муз оргия и гроз ум, // кадрилевьюг ювелирдак...", В.Гершуни; "Я - ига мира замок. // Кома зари - магия.", Е.Кацюба), что подтверждают подсчеты индексов реализации словосочетания (ИРС, лингвистический параметр) и метафоры (ИРМ, лингвопоэтический параметр), исчисляемые, соответственно, в отношении ко всему количеству словоупотреблений существительных (ИРС, двухкомпонентные словосочетания умножаются на 2) и в отношении ко всему количеству аналогичных субстантивных конструкций (ИРМ) в тексте.

Уникален в этом отношении как бы непалиндромический (в строгом смысле ПЦФ) "Компьютер любви" К.Кедрова, полностью состоящий более чем из сотни номинативно-генитивных метафор (подобных по структуре рассмотренным выше): "Небо - это ширина взгляда // взгляд - это глубина неба // боль - это прикосновенье Бога // Бог - это прикосновенье боли // (...)" и т.п. Хиазмические структуры переплетаются со словесно-палиндромоидными конструкциями и лексемными палиндромами, собирая единую метаметафору (термин К.Кедрова) в контексте макроструктурной метапалиндромии.

На дальнейших этапах исследования экспериментально осуществлены, в частности, некоторые способы преодоления в монопалиндромии относительно нечастотного употребления глаголов, что показывает неиспользованные потенциальные возможности русской палиндромии: АЛА желала вызвала показала кутала чиркала врала такала жрала хапала пищала щипала пахала ржала катала рвала кричала тукала... закопала... взывала... лежала... (с максимальной цикличностью в монопалиндроме, КСС=1).

Ниже представлена одна из таблиц, доказывающая тенденцию морфолапидарности существительных (за счет снижения числа нулевых окончаний) в палиндромических текстах, занявших по показателям верхнюю часть таблицы. "Пограничные" показатели палиндромии Д.Авалиани составляют значительную степень превышения над его же непалиндромическими стихами (примечание 1), но незначительную - над кругозвучиями (палиндромия к-типа) А.Вознесенского (примечание 2).

выборка	несклоняемые	с нулевыми окончаниями	общее число	% с нулевыми окончаниями	примечания
-1-	-2-	-4-	-4-	-5-	-6-
(РС, п)	3	138	190	72,6
(Горобец, п)	0	82	134	61,2
(Канавщиков, п, 2)	18	169	283	59,7
(Канавщиков, п, 1)	4	89	153	58,2
(Хлебников, п, 1)	5	354	628	56,4	4
(Пальчиков, п, 1)	23	229	414	55,3
(Пальчиков, п, 2)	24	247	453	54,5
(Хлебников, п, 2)	0	278	520	53,5	4
(Вознесенский, п)	24	95	180	52,8
(ФРиЦ, п, 2)	10	209	402	52,0
(Канавщиков, м)	5	82	158	51,9
(ППС, п)	20	279	547	51,0
(Хлебниковский пер., п)	9	183	362	50,1
(Ладыгин, п, 2)	1	85	172	49,4	NB
(Ладыгин, п, 3)	1	84	170	49,4	NB
(Гольдштейн, п)	2	54	ПО	49,1	NB
(Рыбинский, п)	6	238	485	49,1	NB
(Авалиани, 1999, п)	12	142	298	47,7
(Авалиани, 1997, п)	11	141	307	45,9	1,2
(Лукомников, ф2)	16	ПО	300	36,7
(Вознесенский, к2)	23	74	203	36,5	2,3
(Авалиани, 1997, с, 1)	1	98	287	34,1	1
(Авалиани, пант)	9	76	227	33,5

-1-	-2-	-4-	-4-	-5-	-6-
(Хлебников, с)	1	54	207	26,1
(Лукомников, ф1, ф2)	25	160	626	25,6	3
(Вознесенский, э)	0	30	155	19,3	NB
(Канавщиков, в)	1	33	171	19,3	NB
(Хлебников, пр)	3	65	364	17,9	NB
(Вознесенский, с)	7	25	147	17,0
(Рыбинский, прим)	2	22	137	16,1
(Лукомников, ф1)	9	50	326	15,3
(Рыбинский, в)	2	23	179	12,8

Таблица 8. Подсчет доли существительных с нулевыми окончаниями в общем числе словоупотреблений существительных.

Примечания к Таблице 8. (1) ХКК=5,12. (2) ХКК=2,60. (3) ХКК=6,45. (4) ХКК=0,44.

(Авалиани, 1997, п). Все палиндромические тексты книги Д.Авалиани "Улитка на склоне" (М., 1997), с. 64-115, исключая не соответствующий форме текст "Модели...", с. 113.

(Авалиани, 1997, с, 1). Первая выборка непалиндромических стихотворений из той же книги, 14 текстов, с. 6-17.

(Авалиани, 1999, п). Палиндромическая поэма "7х7" (1999, рукопись). Экспериментальное произведение из 49 монопалиндромов, сгруппированных в 7 глав (по 7 в каждой главе). Монопалиндромы в каждой главе начинаются с одинаковой лексемы, соответственно: огонь, вода, небо, тело, ум, низ, воз. Завершается поэма дополнительным 50-м монопалиндромом, начинающимся с лексемы семь.

(Авалиани, пант). Цикл стихотворений в форме пантограммы (Д.Авалиани. Пантерифмы //Новое литературное обозрение. 1997. № 23. С. 331-332).

(Вознесенский, к2). Кругозвучия и циклограммы (ПЦФ к-типа) из книг А.Вознесенского «Casino "Россия"» (М., 1997) и «Жуткий Crisis Супер стар» (М., 1999), зафиксированные в материалах к словарю ПЦФ А.Вознесенского (Приложение 6 диссертационного исследования).

(Вознесенский, п). Вполне правомочно условиться рассматривать как отдельную выборку все опубликованные палиндромические тексты А.Вознесенского из книг "Тень звука" (М., 1970), с. 161, 166; "Аксиома самоиска" (М.,1990), с. 3, 60, 121, 122, 127, 202, 451; "Гадание по книге"

(М.,1994), с. 89, 93, 110, 126-127, 149-150; «Casino "Россия"» (М., 1997), с. 51, 90, 92, 121, 171, 193, 200, 294; «Жуткий Crisis Супер стар» (М., 1999), с. 36-37, 159, 162; "www.Девочка с пирсингом.ru" (М., 2000), с. 55, 93, 97, 184; а также из "Антологии русского палиндрома ХХ века" (М., 2000), с. 38.

(Вознесенский, с). Концептуальный текст "Аксиома стрекозы" (с.21-25), соотносимый с палиндромным названием всей книги "Аксиома самоиска" (М., 1990). Последнее словосочетание присутствует в тексте как рефрен, который, как и прямая речь, исключен из выборки.

(Вознесенский, э). Эссе "Христианство стекла" ("Гадание по книге", М., 1994, с. 189-190). Из выборки исключены стихотворные строки и название книги стихов "Витражных дел мастер".

(Гольдштейн, п). Палиндромический текст Б.Гольдштейна "Укол Блоку" (1987, рукопись).

(Горобец, п). Палиндромический текст Б.Горобца "Степан Разин".

(Канавщиков, в). Все 4 выборки текстов А.Канавщикова взяты из его книги "Саван на вас" (М., 1999). Начало вступительной статьи о палиндроме "Симметричность гармонии" (с. 5-10), включительно до слов: "...в отрыве от общественного контекста становления принципов русской палиндромической поэзии". Из выборки исключен фрагмент с цитатой: от слов "Вот типичное определение..." (с.6) до "...1993, с.30)".

(Канавщиков, м). Монопалиндромический текст "Листал сталь лат. С лат -сил", с. 72-73. Для выборки взято 3 монопалиндрома, исключены две относительно короткие палиндромные строки "Сказка..." и "Крах...".

(Канавщиков, п, 1). Палиндромический текст "Саван на вас", совпадающий с названием всей книги, с. 22-24.

(Канавщиков, п, 2). "Гавань наваг", с. 101-105, наиболее объемный палиндромический текст книги.

(Ладыгин, п, 2). Палиндромический текст "Восстание Разина" из книги Н.Ладыгина "Золото лоз" (Тамбов, 1993), с. 121-127.

(Ладыгин, п, 3). "1812 год", наиболее объемный палиндромический текст той же книги, с. 127-134.

(Лукомников, ф1), (Лукомников, ф2), (Лукомников, ф1, ф2). Г.Лукомников. Хореический набросок обратного словаря двусложных фонетических волновых каламбуров (1998, рукопись). Учтены соответственно первые, вторые формотексты, а также их сумма из репрезентативной (каждая 4-я строка) выборки текста, представляющего ПЦ-форму к2 (КСИ=0, ИК=1).

(Пальчиков, п, 1). Репрезентативная выборка: каждый десятый палиндромический сонет книги В.Пальчикова "О купавы торк" (М., 1999), начиная с первого, с. 4, 15, 25, 35, 45, 55, 65, 76, 86, 97.

(Пальчиков, п, 2). Репрезентативная выборка: каждый десятый палиндромический сонет той же книги, начиная со второго, с. 5, 16, 26, 36, 46, 56, 66, 77, 87, 98.

(ППС, п). Репрезентативная выборка из "Первого палиндромического словаря" Е.Кацюбы (М., 1999), учтены последние палиндромы на каждой странице книги.

(РС, п). Репрезентативная выборка из РС (альманах "Тит", вып. 1-5, Пермь, 2000): каждый третий "самопалиндром" (т.е. УПСК).

(Рыбинский, п). Выборка не содержащих прямую речь палиндромических текстов В.Рыбинского из книги "СолоГолоС" ([Тула], 1998): тексты под №№ 2-7, 13, 15, 18-20, 22, 24, 25, 27, 28, 31, 33, 34, 39, 41; всего 21 текст.

(Рыбинский, прим). Авторские примечания к вышеотмеченным текстам, расположенные на тех же страницах, что и сами тексты, с. 9-48.

(Рыбинский, в). Выборка, составляющая более половины вступительного исторического очерка о палиндроме из той же книги (с. 3-5): 11 абзацев от начала. Из выборки исключены цитируемые палиндромы.

(ФРиЦ, п, 2). Выборка охватывает часть словаря Г.Лукомникова "Фольклорные раки и целовертни" (рукопись 1997 г.), соответствующую полной точности формы, так, как это толкуется в ППС.

(Хлебников, п, 1). Единственное удовлетворяющее критериям анализируемого объема палиндромическое сочинение В.Хлебникова - поэма "Разин" (Собр. произведений В.Хлебникова. Т.1. Л., 1928. С. 202-215). Существуют две существенно отличающиеся друг от друга редакции поэмы. Обе они в полном своем объеме (исключая непалиндромные названия глав) составили две выборки.

(Хлебников, п, 2). Вторая редакция поэмы "Разин" (ред. А.Крученых) (Антология русского палиндрома ХХ века. М., 2000. С. 161-172).

(Хлебников, пр). Прозаический текст "Разин напротив" (Хлебников В. Утес из будущего. Элиста, 1988. С. 137-140).

(Хлебников, с). Поэма "Уструг Разина", из выборки исключена прямая речь (Хлебников В. Творения. М., 1987. С. 359-362).

(Хлебниковский пер., п). Комплекс классических палиндромических текстов ХХ века, анализируемый как единый текст, представляют 11 авторов (хлебниковский период): В.Хлебников (кроме двух редакций поэмы "Разин", которые анализируются в отдельных выборках), В.Брюсов (все палиндромические тексты, то же - у остальных авторов, кроме В.Хромова), А.Туфанов, И.Сельвинский, В.Набоков, А.Софроницкий, С.Прокофьев, А.Тарковский, В.Рушкис, С.Кирсанов, В.Хромов (кроме пьесы "Потоп").

В связи с проанализированной в процессе исследования спецификой функционирования палиндромии в художественном тексте лексикографирование приводит к разработке новых типов словарей, структурно близких к словообразовательным словарям и словарям сочетаемости, а именно: словаря омоформ (отражающего, в частности, актуализацию флексии в палиндромии), конкорданса (позволяющего выявлять нюансы типов лингвопоэтического функционирования словоформы в палиндромии), словаря общей продуцируемости ПЦФ (состоящего из словарей УПСК, форм п-типа и словаря ИФП), словаря ПЦ-форм, продуцируемых личными именами (отражающего тенденции онимизации в палиндромии), словаря новообразований в палиндромии, сводного словаря ПЦФ (описывающего в категориях параметризации все бинарные взаимодействия формотекстов ПЦ-парадигмы), а также экспериментального словаря слогово-сегментных палиндромов.

Словарь определенного вида позволяет типологизировать и подвергнуть анализу тот или иной пласт изучаемого материала, все же словари в совокупности выявляют обобщенную картину функционирования палиндромии в разных типах ПЦФ.

Анализ ППС, составленного Е.Кацюбой, выявил потенциальное преобладание в палиндромии семантически малооправданных УПСК -отрицательный языковой материал, которого избежал РС, составленный А. и П. Нагорских. И, напротив: анализ РС выявил потенциальное преобладание агнонимов, прежде всего их онимическую составляющую (тенденции онимизации и агнонимизации) - отрицательный языковой материал, которого избежал ППС. Таким образом, составители проанализированных словарей разработали различные лексикографические аспекты палиндромии, что дает ценный специфический материал для дальнейших исследований.

Построение конкорданса, охватывающего лингвопоэтику палиндромии в целом по всем авторам, позволяет избежать как «изолированного» (без ссылок) подхода, проявившегося в ППС, так и недостаточно контекстуального подхода РС.

Менее исследованной, но не менее продуктивной, является онимическая составляющая палиндромологического лексикографирования (практически не учтенная в ППС и РС), аналогичная ситуация наблюдается и на других языках (межъязыковая лексика). В данном контексте словарь, основанный на продуцируемости личных имен, выявляет их потенциальную лингвопоэтическую ценность в палиндромии.

Большой пласт новообразований в палиндромии требует дифференциально-лексикографического подхода. В частности, параметры двоичности и типа симметрии дают возможность дифференциации понятий

палиндромическое новообразование (марсоосрам, С.Гринберг, форма п1) и новообразование в палиндромии («Давитель, лети в ад!», И.Фоняков, форма п1р, на основе пары ...итель /лети). Последнее терминосочетание допускается трактовать и как противопоставимое предыдущему, и как более общее понятие, включающее в себя новообразования в любых формотекстах ПЦФ.

Структуру сводного (парадигмального) словаря ПЦФ следует строить на основании таблиц ПЦ-парадигм (см. Таблицу 1), используя гнездовой принцип и не прибегая к самим таблицам. Сводный словарь учитывает все тонкости парных взаимодействий формотекстов, что имеет решающее значение для точного представления лингвопоэтического функционирования ПЦФ. Терминологическая составляющая сводного словаря ПЦФ восполняет пробелы в четкой фиксации утверждающихся форм палиндромии, решает важную проблему дефиниций в исследовании палиндромии.

Синтез лексикографического и лингвопоэтического начал воплощен в экспериментальном контекстуальном словаре слогово-сегментных палиндромов (кругозвучий) по принципиальной, но типологически не до конца разработанной идее Г.Лукомникова. Параллельно выявляется детальная типологизация пар кругозвучий (ПКЗ) по тем или иным дифференциальным признакам: равносложные (Насте / стена) и неравносложные (июль /лью) ПКЗ, с фиксированным (яма /моя) и подвижным (навру / вруна) ударением, с сохранением (в парадигме аист / Таис /стаи) и изменением (калина /накали) гласного ряда звуков и т.п.

Поскольку палиндромические тексты нередко относят к экспериментальной поэзии, экспериментальная лингвопоэтика в палиндромии представляет собой «эксперимент в эксперименте», двойной лингвопоэтический эксперимент со специфическими условиями и различными, как ценными, так и менее ценными (отрицательный языковой материал) результатами. В оппозиции монопалиндромия / полипалиндромия для текстового воплощения результатов экспериментов была избрана монопалиндромия, поскольку именно в ней можно добиться наибольшей нетривиальности и по возможности избежать УПСК.

Экспериментальное выявление лингвопоэтических возможностей циклической палиндромии осуществлено с включением элементов словесного и стихового палиндрома. Созданы тексты с определенными параметрами, ранее нигде не наблюдаемыми. Апробированы формулы и схемы, выведенные из опыта уже осуществленного исследования текстов.

Выявлены широкие потенциальные возможности русской палиндромии, выходящие за пределы лингвопоэтических особенностей, констатированных ранее. Одновременно с этим выявлены потенциальные возможности по продуцированию сюжетности в палиндромии.

Эксперимент по созданию абсурдно-заумной считалочки на основе словоконцепта фокус обнаружил возможности стилистической естественности монопалиндрома, в принципе не отличимой от стиля «обычных» стихов: суко-псуко футы-нуты бары-дары палы-телы рваки-даки саку-паки сико-вико оли-моли шило-мило оки-воки сика-пука сика-дика врыле-тыла пыра-дыра быту-ныту фокус-покус.

Игровая функция палиндромии, не менее популярная, чем поэтическая, и часто с ней сочетающаяся, в максимально возможной степени проявлена в экспериментах по продуцированию большого объема монопалиндромического текста (в том числе и в сочетании со словообразовательным экспериментом, памятуя «глокую куздру» Л.В. Щербы или сказку Л.Петрушевской «Пуськи бятые»), по синтезу множественной семантики в концентрированной форме фигурного сонета (тенденция компактности), по максимально возможному семантическому сжатию ПЦ-парадигмы (лексикографический и лингвопоэтический анализ парадигмы дар /Ра), по продуцированию палиндромных скороговорок (...Ине спет степ Стени, нет - спет степ Сени, //и не сшит стиш Стени, нет - сшит стиш Сени!) и других экспериментах.

Палиндромия в музыке имеет более масштабные и серьезные формы, чем сама по себе палиндромия вербальная (ср. "Palindromic Canon" композитора Н.Слонимского). Эксперимент по соединению в рамках одного музыкально-стихового предложения звуковой и языковой палиндромии расширяет концептуально-палиндромическую семантику (по принципу металингвистичности) и соотносится с синтезом игровых функций музыки и стиха.

Из широкого спектра неисследованного переводческого контекста палиндромии избраны те его аспекты, которые в той или иной мере соотносятся с уже осуществленным опытом исследования. Эксперименты по внутриязыковому (жаргонное "Тики-так! Кати, кит!” = 'Всё хорошо! Иди, вор!' = "Иди, вор... вров иди!”), межъязыковому (ср., например, французское ici и русское тут), типологическому, межсемиотическому переводам (синтез метатекста в проекте «Первая книга тысячелетия / 10.02. М., 2001 / Последняя книга тысячелетия»), их вариантам, представленные как изолированно, так и в сочетании с трансмутацией (заявка метатермина Versus Reversus, с разработкой принципа металингвистичности), опровергают бытующее мнение о принципиальной «непереводимости» палиндромии и выявляют ее широкие, малоизученные возможности в поэтической коммуникации.

Итак, в результате диссертационного исследования установлено, что палиндромия представляет собой структурно развитую, сложную систему, которая порождена всей логикой развития художественной речи вплоть до современных экспериментальных форм.

Подтверждается определение палиндромии как специфической параметризируемой художественно-изобразительной речи, основу которой составляет симметрия (по преимуществу зеркального типа) элементов текста, с учетом чрезвычайно возрастающей роли интертекстуальности, наблюдаемой главным образом в системе устойчивых словесных комплексов.

Впервые установлено структурное и функциональное родство устойчивых словесных комплексов (УСК) и подобных же палиндромных (УПСК) на лингвопоэтической основе. Впервые проанализированы коммуникативные ситуации в интерлингвистике палиндрома и композиционная функция УПСК. Анализ интертекстуальности и цитатности УПСК позволяет сделать вывод о том, что в контексте УПСК палиндромия, с одной стороны, близка к постмодернизму с его лингвоконцепцией единого текста (тотальная интертекстуальность), высокой окказиональной продуктивностью, активным освоением новой лексики, агнонимов, арготизмов, с другой стороны, архаизируется на всех уровнях. В вышеизложенном сочетании свойств состоит один из главных феноменов и парадоксов палиндромии.

Архаизация в палиндромии на слогово-сегментном уровне (вплоть до многословного сегмента текста) выводится из замеченной и подтвержденной анализом тенденции к упорядоченной структуре слога. В результате поступенного структурно-статистического анализа открыто преобладание по сравнению с непалиндромическими текстами компактной слоговой формулы из гласных и согласных (СГ), причем формула выстраивается в упорядоченную структуру (СГСГС), охватывающую определенный палиндромический сегмент полностью. Таким образом, доказано, что соотношение гласных и согласных в палиндромии архаизируется (вокализация палиндромии).

В вышеизложенной специфике имплицитно отмечается общая тенденция палиндромной лапидарности. На лексико-грамматическом уровне лапидарность (компактность) эксплицитно прослеживается в статистически подтвержденном преобладании (по сравнению с непалиндромными текстами) существительных с нулевыми окончаниями (субстантивная морфолапидарность), кратких прилагательных и причастий, императивов глаголов, в общелексической лапидарности (уменьшение средней длины слова); на уровне синтаксиса - в тенденции к беспредложности, в преобладании компактного беспредложного двухкомпонентного словосочетания существительных в именительном и родительном падежах и в соответствующей лингвопоэтической тенденции преобладания аналогичных по структуре метафор. Напротив, не вполне подтвердились предположения по поводу возрастания относительной частотности местоимений в палиндромии.

Наряду с архаизацией слогово-сегментного уровня палиндромии диссертационное исследование выявило архаизацию морфологического, лексического и частично синтаксического уровней на примере функционирования существительных, прилагательных, причастий, глагольных форм (особенно форм деепричастий). Кроме того, впервые отмечены тенденции агнонимизации, онимизации и омонимизации в палиндромии, что, наряду с палиндромной лапидарностью, подтверждает общую гипотезу лингвопоэтической исключительности палиндромии (аналогичные тенденции обнаруживаются в палиндромии на некоторых других языках).

В целом решена терминологическая проблема в теории палиндромии. Введен термин, позволивший объединить все элементы палиндромии в единую систему, - палиндромно-циклическая форма (ПЦФ). Предложен и апробирован ряд новых терминов, предназначенных для фиксации палиндромических структур и дифференциации типов ПЦФ: монопалиндромия, полипалиндромия, формотекст, кругозвучие (циклодром), пантограмма, омограмма и др. Наряду с ПЦ-парадигмой разработано понятие периодической системы элементов палиндромии.

В реферируемом диссертационном исследовании впервые комплексно и во взаимном сравнении проанализированы художественные тексты и словарные материалы с ПЦФ и без ПЦФ (всего 44 выборки) с помощью статистических методов. Кроме подтверждения гипотезы лексико-грамматической компактности в палиндромии и выявления слоговой специфики, статистический анализ палиндромических текстов подтвердил гипотезу об увеличении доли словоупотреблений существительных как в общем числе знаменательных слов, так и по отношению к глаголам (повышенная субстантивность палиндромии), а также соответствующее уменьшение относительного числа глаголов; структурно-статистический анализ помог открыть инициально-финальную продуктивность (ИФП) и подсчитать ее степень в разных типах текстов.

В результате структурно-лингвопоэтического анализа нашли подтверждение многие, переплетающиеся и влияющие друг на друга, функции палиндромии:

- эстетическая, основанная на специфическом воздействии симметрии
через элементы текста;

- словообразовательная - через пересегментацию, ретроскрипционные
процессы в структуре формы палиндрома, «обратно-языковые» процессы в
фольклоре;

- магическая, основанная на суггестивном воздействии; такие особенности
современного палиндромического стиля, как лозунговая эмоциональность,

частотность обращений и императивов, подтверждают актуальность магической функции;

- композиционная, текстообразующая, основанная на структурах
выявленных и классифицированных ПЦ-форм;

- коммуникационная, сопряженная с проблемами интерлингвистики,
соотносимая с эстетической, магической, поэтической;

- поэтическая, отличающая палиндромию как поэтическую речь с особым
звуковым и стилистическим строем;

- игровая.

Игровая функция палиндромии, соотносящейся с концепцией "homo ludens" (Й.Хейзинга), проявляется через лингвопоэтику (игра звуком и словами в пределах формы) и через сопутствующие моменты воздействия самих ПЦФ как "фокуса". Игра в палиндромии может пониматься двояко: как «упражнение», или эксперимент, и как элемент паронимической аттракции, поэтическая игра; провести четкую границу между этими двумя составляющими без учета конкретного коммуникационного момента достаточно сложно. Комплексный анализ ПЦФ позволяет сделать вывод о том, что палиндромия (с функционально-игровой точки зрения) есть серьезная игра слов в контексте поэтического языка, лингвопоэтическая игра. В связи с этим палиндромия предстает как модель поэтической лингвистики (или лингвистической поэтики).

Найденная и подтвержденная точными параметрами инициально-финальная продуктивность (ИФП) дала возможность понять в деталях генезис монопалиндромии, композиционную составляющую полипалиндромии, а также провести ряд лингвопоэтических экспериментов, которые подтвердили предположение о том, что фоникографическая лингвоструктура палиндромии основана на продуцировании расширенных текстов из УПСК, в основном, в результате взаимодействия инициали и/или финали с другими ПЦ-сегментами, имеющими структуру, родственную заданной.

Опыт лингвопоэтической параметризации, итоги статистического анализа, результаты структурного лексикографирования приводят к обоснованию проблемы экспериментальной лингвопоэтики, соотносимой с проблемой гипотетического словообразования (по В.П. Изотову) и основанной на постановке и решении конкретных задач продуцирования текстов с заданными языковыми свойствами из текстов и формотекстов, полученных, в основном, в результате лексикографирования. Экспериментальная лингвопоэтика приоткрывает неисследованные возможности палиндромии, дает новые идеи и материал для дальнейшего многоаспектного изучения палиндромии.

В результате всестороннего анализа, с учетом статистических методов и разного рода экспериментов, подтверждаются тенденции лексико-

грамматической лапидарности, актуализации словоформы, пересегментации, дискретности синтаксиса, агнонимизации, повышенной интертекстуальности и субстантивности палиндромии, омонимизации и онимизации палиндромии, а также архаизации современной русской палиндромии, что в целом составляет исключительную специфику палиндромии, восстанавливающей потебнианское "наглядное значение слова" в контексте современного поэтического языка.

Основные положения диссертации отражены в следующих работах:

I. Монографии, словари, брошюры, учебные пособия

1. Палиндромия (лингвопоэтические и лексикографические аспекты):
Монография. - М., 2002. - 144 с.

2. Палиндромия с точки зрения...: Самая объемная книга о русском
палиндроме. - Курск; СПб., 1998. - 272 с.

3. Палиндромно-циклические формы: Кругозвучие. - М., 1999. - 20 с.

4. Анаграмматика и палиндромия: Словарные материалы. - М., 2000. - 20 с.

5. Типология палиндрома: Исследование палиндромных и
околопалиндромных форм: Опыт учебного пособия-словаря. - М., 2000. -
160 с.

6. Палиндромно-циклические формы. Русский палиндром и его языковые
особенности (материалы исследования). - М., 2000. - 24 с.

7. Словарь языка Н.И. Ладыгина (А-В). - М., 2000. - 24 с.

8. 10.02. М., 2001.-М., 2001. - 16 с.

9. ВОЗНЕСЕНСКИЙ REVERSUS: Опыт исследования. - М., 2001. - 28 с.

II. Статьи, доклады, тезисы

10. Миним: Палиндром как минимальный текст // Новое литературное
обозрение. - 1997. - № 23. - С. 321-325.

11. Палиндром: автор и текст // Текст в гуманитарном знании: Материалы
межвузовской науч. конф. 22-24 апреля 1997 г. /Российский
государственный гуманитарный университет. - М., 1997. - С. 323-328.

12. Экология палиндрома // Слово II. Сб. научных работ. - Тамбов, 1997. - С.
129-135.

13. Принципы построения словаря палиндромно-циклических форм (ПЦФ) //
Научный альманах Орловского государственного ун-та. Серия:
Гуманитарные науки. Вып. 2: Филологические науки. Педагогика.
Психология. Музыкознание. Искусствоведение. - Орёл, 1998. - С. 68-72.

14. Палиндром как игровая поэтическая форма // Академия игры. Ежегодник.
1998.-М., 1998.-С. 69-70.

15. Палиндромический текст: Специфика анализа // Текст как единица анализа
и единица обучения: Сб. научных статей. - Курск, 1999. - С. 41-43.

16. Хлебниковская палиндромия: традиция и современность // Хлебников В.
Разин: Новая редакция поэмы: Научно-художественное издание / Ред. А.В.
Бубнова и Г.Г. Лукомникова. - М., 1999. - С. 3-6.

17. Композиционно-типологические составляющие звуковой асимметрии в
палиндроме (на материале поэмы В.Хлебникова "Разин") // Хлебников В.
Разин: Новая редакция поэмы: Научно-художественное издание / Ред. А.В.
Бубнова и Г.Г. Лукомникова. - М., 1999. - С. 22-24.

18. Verbлюд - человек Слова // Новое литературное обозрение. - 1999. - № 35.
- С. 281-282. (В соавторстве с С.Бирюковым и С.Фединым).

19. Об устойчивых словесных комплексах в палиндромии // Фразеология -
2000: Материалы Всероссийской науч. конф. «Фразеология на рубеже
веков: достижения, проблемы, перспективы» (Тула, 25-26 апреля 2000 г.). -
Тула, 2000.-С. 270-273.

20. Кругозвучие как особая палиндромно-циклическая форма: Типологические
и лексикографические аспекты // Параметризация способов
словообразования / Орловский государственный ун-т. - Орёл, 2000. - С.
70-79.

21.О лексикологическом аспекте анализа текстов максимально строгих поэтических форм // Филологический анализ текста: проблемы и поиски. Сб. научных статей. - Курск, 2000. - С. 64-66.

22. Неоромантические тенденции в сонетах Владимира Пальчикова
(Элистинского) (лексикологический аспект) // Мир романтизма:
Материалы международной научной конференции «Мир романтизма» (IX
Гуляевских чтений). Тверь, 16-18 мая 2000 г. / Под ред. проф. И.В.
Карташовой. - Вып. 4. - Тверь, 2000. - С. 165-169.

23. Палиндром с точки зрения лингвиста // Антология русского палиндрома
XX века / Сост. В.Н. Рыбинский; под ред. Д.Е. Минского. - М., 2000. - С.
180.

24. Велимир Хлебников и современная палиндромия: отражение и умножение
// Русская литература ХХ в.: Итоги и перспективы: Материалы
Международной науч. конф., Москва, МГУ им. М.В. Ломоносова, 24-25
ноября 2000 г. / Ред.-сост. С.И. Кормилов. - М., 2000. - С. 271-273.

25. «Да здравствуют музы, да здравствует разум!»: Мотивы «Вакхической
песни» А.С. Пушкина в современной палиндромии // А.С. Пушкин и
мировая культура. К 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина.

Материалы международной конф. Москва, 21 апреля 1999 года. - М., 2001. -С. 100-103.

26. Интеллектуально-развивающие возможности словесно-игрового
многоборья ("СИМ") // Воспитательно-развивающий потенциал игры и
праздника на рубеже XXI века. - М, 2001. - С. 80-82.

27. Мир палиндрома // Мир библиографии. - 2001. - № 3. - С. 59-60.
(Библиография палиндрома, составленная в соавторстве с И.И. Дорониной:
с. 60-65).

28. Палиндромные скороговорки // Скороговорки (этнопедагогика и
современность): Научно-методическое пособие. -М., 2002. - С. 40-41.

29. Хлебниковскому «Разину» - 80 лет // Теория и история игры. Вып. 2. - М.,
2002.-С. 103-109.

30. "Двояковыпуклая речь" (этюд о палиндромии) // Литературная учеба. -
2002. - Книга третья. - С. 134-137.

31. Палиндромные скороговорки (из опыта работы педагога и исследователя
палиндромии) // Футурум АРТ. - М., 2002. - № 4. - С. 164-165.

32. Reversus-палиндромия и ее параметры // Новый палиндромический
словарь. - М., 2002. - С. 246-269.

33. Палиндромия: от перевертня до пантограммы // Новое литературное
обозрение. - 2002. - № 57. - С. 295-312.

Подписано в печать 19.02.03, т. 100, з. 878. Лаборатория оперативной полиграфии КГПУ. г. Курск, ул. Радищева, 33.

Работа выполнена на кафедре русского языка и общего языкознания Уральского государственного университета им. A.M. Горького.

Научный руководитель: доктор филологических наук

Е.Л. Березович

Официальные оппоненты: доктор филологических наук

СМ. Толстая

кандидат филологических наук Н.И. Коновалова

Ведущая организация: Пермский государственный университет

Защита состоится 9 декабря 2003 г. в 15 час. 30 мин. на заседании диссертационного совета Д.212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Уральском государственном университете им. A.M. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. A.M. Горького.

Автореферат разослан «__ »_____________ 2003 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

доктор филологических наук,

профессор М.А. Литовская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Настоящая работа посвящена ономасиолого-этимологическому анализу лексики со значением 'пропасть, исчезнуть' в русском литературном языке и народных говорах.

«Изучение "внутренней" мотивации (мотивационных моделей или моделей номинации) в отдельных группах (семантических полях) русской и славянской лексики получило широкое распространение и стало привычным "жанром" (аспектом) лексикологических и семасиологических исследований»¹. Среди наук, «заинтересованных» в анализе моделей мотивации, следует, конечно, назвать и этимологию: системное описание моделей призвано помочь преодолеть присущую згой науке замкнутость на отдельно взятый языковой факт, «точечность», «этюд-ность»; исключительно важным признается создание перечней, словарей существующих в языке семантических связей (А.Е. Аникин, Ж.Ж. Варбот, А.А. Калашников, В.А. Меркулова, Ю.В. Откупщиков, Н.В. Пятаева, О.Н. Трубачев, Т.А. Черныш, Л.И. Шелепова и др.).

Вместе с тем выявление корпуса «внутренних» мотивационных моделей и установление причин выбора легших в основу номинации признаков позволяет реконструировать определенный фрагмент языковой картины мира, что входит в круг интересов этнолингвистики (см. исследования М. Белетич, Е.Л. Березо-вич, Ж.Ж. Варбот, А.Ф. Журавлева, В.И. Коваля, Л.В. Куркиной, Д. Младеновой, В.М. Мокиенко, М.Э. Рут, СМ. Толстой, М. Якубович, И. Янышковой и др.).

Другим направлением, в задачи которого входит реконструкция отдельных фрагментов наивной картины мира (но без учета ее диахронической сложности и только в «зеркале» языка), является когнитивная лингвистика, ключевые понятия которой — понятия концептуализации и категоризации (изучению процесса концептуализации и связанной с ним проблемы когнитивной дефиниции посвящены работы Е. Бартминского, Е.Г. Беляевской, В.З. Демьянкова, Е.С. Куб-ряковой, Е.В. Рахилиной и др.).

Выбор объекта исследования — лексики со значением 'пропасть, исчезнуть' — обусловлен несколькими причинами.

Во-первых, лексико-семантическая группа, включающая в себя лексемы и фразеологизмы с разной степенью мотивированности, нуждается в выявлении типичных моделей смыслопроизводства, на которые можно будет опереться при семантической реконструкции и этимологизации «темных» слов. Это обстоятельство вводит настоящую работу в круг ономасиолого-этимологических исследований.

Во-вторых, избранное для анализа лексическое поле представляет большой интерес с точки зрения антропологической парадигмы исследования языка прежде всего в силу абстрактности идеи, реализуемой единицами этого поля, ее отнесенности к сфере экзистенциального, бытия вообще. Сложность процесса смыслообразования в данном случае усугубляется тем, что исчезновение по

¹ Толстая СМ. Мотивационные семантические модели и картина мира // Русский язык в научном освещении. № 1 (3). М., 2002. С. 122.

сути своей довольно иррационально и даже парадоксально: говорящему трудно осознать факт отсутствия предмета речи там, где он только что находился или должен был быть. Это заставляет субъекта номинации снова и снова обращаться к данному понятию в поисках наиболее адекватных способов его языкового воплощения, о чем свидетельствует большое количество лексических единиц со значением 'пропасть, исчезнуть'. Изучение того, какими путями развивается мысль, облекая в языковые формы представления об исчезновении, помогает решить важную для когнитивистики задачу выявления логики языковой концептуализации.

В-третьих, здесь интересны не только механизмы «оязыковления» абстрактного смысла, но и само содержание этого процесса, поскольку идея исчезновения имеет ощутимый этнокультурный колорит: представления об исчезновении близки представлениям о небытии, смерти. Можно даже предполагать, что появление множества номинаций, выражающих эту идею, обусловлено не только трудностями постижения абстрактного смысла, но и действием языкового табу (так же, как в случае идеи смерти). В силу этого особенности языковой реализации изучаемой идеи имеют ценность для реконструкции традиционной картины мира, а значит, важны для этнолингвистики.

Актуальность предпринимаемого исследования связана прежде всего с неразработанностью данной темы в современной русистике, а также с необходимостью систематизации семантического анализа в этимологии, последнее может быть достигнуто путем выявления регулярных семантических переходов. Их интерпретация с позиций когнитивной лингвистики и этнолингвистики позволяет реконструировать значимый фрагмент языковой картины мира.

Цель настоящей работы — охарактеризовать своеобразие и механизмы воплощения идеи исчезновения в русском языке посредством ономасиолого-этимологического анализа лексики со значением 'пропасть, исчезнуть'.

Задачи данной работы таковы: 1) определить состав изучаемой лексико-семантической группы в русском литературном языке и народных говорах; 2) произвести ономасиологический анализ корпуса лексических единиц и устойчивых сочетаний; 3) осуществить семантическую реконструкцию лексем и фразеологизмов с затемненной внутренней формой с опорой на метод семантических параллелей; 4) произвести классификацию мотивационных моделей в соответствии с типами реализуемой ими семантики; 5) установить закономерности концептуализации и описать концепт исчезновения в русском языке, выявить особенности реализации данного концепта в литературном языке и народных говорах.

Материал для исследования был извлечен путем сплошной выборки из различных лексикографических источников. Основным источником стали «Словарь русского языка в 4-х томах» и «Словарь русских народных говоров». С целью пополнения и уточнения данных последнего привлекались диалектные словари XIX в., а также ряд современных региональных словарей, охватывающих территорию севернорусских говоров и дочерних по отношению к ним говоров Среднего Урала, и неопубликованная обширная картотека «Словаря говоров Русского Севера» (хранится на кафедре русского языка и общего языкознания Уральского университета). Для пополнения корпуса фразеологизмов были использованы данные «Словаря русской фразеологии», «Фразеологического ело-

варя русского литературного языка», «Фразеологического словаря русских говоров Сибири» и «Словаря псковских пословиц и поговорок».

Отбор материала производился с опорой на значения (лексико-семантические варианты) глаголов исчезать, пропадать, теряться, которые можно считать доминантами исследуемого синонимического ряда (рядов). Вербальные формулы (проклятия) типа бран. чтоб ты (он и т.п.) пропал! привлекались к анализу липа в тех случаях, когда прослеживался параллелизм моделей номинации; то же касается и лексических единиц с противоположными значениями— 'возникнуть, появиться', 'найтись, отыскаться'.

В работе использованы следующие методы: метод ономасиологического анализа, метод компонентного семантического анализа, различные методики и приемы этимологического анализа (методика семантических параллелей, анализ морфо-семантического поля, учет лингвогеографических данных).

Научная новизна исследования. В работе впервые осуществлено системное описание слабо изученной группы лексики русского языка с точки зрения ее семантической структуры и происхождения (мотивации). Это позволяет реконструировать фрагмент языковой картины мира, связанный со сферой экзистенциального, — представления о пропаже, исчезновении. В научный оборот вводится обширный лексический материал — в том числе факты, отсутствующие в опубликованных словарных источниках по русской диалектной лексике.

Теоретическая значимость работы. В исследовании предложена методика анализа способов воплощения в языке абстрактных смыслов (на материале лексики со значением 'пропасть, исчезнуть'). Идеи и выводы диссертации значимы для развития когнитивного аспекта ономасиологических исследований, а также для изучения этнокультурного потенциала русской лексики. В работе даются этимологические решения для ряда не рассматривавшихся ранее диалектизмов, в отдельных случаях дополняются и уточняются уже известные этимологии.

Практическая значимость работы состоит в том, что ее материалы и выводы могут быть использованы в вузовских курсах по русской диалектологии, в спецкурсах и спецсеминарах по ономасиологии, этимологии, а также при составлении диалектных этимологических словарей — в том числе «Материалов для этимологического словаря финно-угро-самодийских заимствований в говорах Русского Севера», который создается на кафедре русского языка и общего языкознания Уральского университета.

Апробация работы. Основные выводы и положения исследования изложены автором в докладах на Ш научном совещании и IV Международной научной конференции «Русская диалектная этимология» (Екатеринбург, 1999; 2002), Всероссийской научной конференции «В.И. Даль и русская региональная лексикология и лексикография» (Ярославль, 2001), УШ Российской научно-практической конференции «Сельская Россия: прошлое и настоящее» (Орел, 2001), Всероссийской научной конференции «Язык. Система. Личность» (Екатеринбург, 2002), Международной научной конференции «Лингвокультурологические проблемы толерантности» (Екатеринбург, 2001). По теме исследования опубликовано 11 работ.

Структура работы. Диссертация включает введение, три главы, заключение, список использованной литературы, список сокращений, принятых в работе, а также указатель лексем и фразеологизмов со значением 'пропасть, исчез-

нуть'. Общий объем работы — ... с, из них ... составляет основной текст.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы, ее актуальность и научная новизна, характеризуется материал и принципы его отбора, определяются цель работы, задачи и методы исследования, излагаются принципы классификации материала, учитывающие его специфику.

В основе классификации лежит принцип разграничения тех мыслительных операций, которые совершает номинатор при постижении абстрактного смысла в процессе номинативной деятельности. Субъект номинации выбирает разные способы истолкования такого смысла. В одних случаях он как будто пытается дать определение тому, что значит исчезнуть, путем конкретизации неких базовых компонентов этого понятия: бытийного, посессивного, пространственного, временного и перцептивного (см. ниже в таблице). В других случаях номинатор идет дальше и называет не только действие 'пропасть, исчезнуть' или ведущее к нему, но и другие компоненты этой ситуации, второстепенные и даже ненужные с логической точки зрения, но важные для наглядного представления этого действия, при этом «когнитивная дефиниция» выстраивается по формуле: «исчезнуть — это когда ...». См., к примеру, устар. пропасть как Бекович, диал. сиб. исчезать как молйца, где молйца 'снежинка' (субъект действия); литер. как водой смыло, как ветром сдуло, выветриться (субъект- к а у затор исчезновения); разг. как рукой снимает, диал. пек. как метлой смести (инструмент действия); литер, без вести пропасть, и след простыл (образ действия); литер, как сквозь землю провалился, как в воду канул (место исчезновения). По сути дела, различия между этими когнитивными стратегиями сводятся к противопоставлению логического мышления и образного (предметного, конкретно-чувственного). Необходимо, однако, иметь в виду, что указанные мыслительные операции — составляющие одного процесса означивания, которые соотносятся с разными его этапами (уровнями). В первой и второй главе работы рассматриваются особенности реализации этих когнитивных стратегий в языковом материале.

В первой главе («Понятие исчезновения и его номинативное воплощение») выявляется смысловое наполнение базовых компонентов изучаемого понятия, выстраивается структура значения 'пропасть, исчезнуть' (подчеркнем, что речь идет, конечно, не о значении отдельно взятой лексемы, а некоем мета-значении, объединяющем слова одной лексико-семантической группы).

В ходе ономасиолого-этимологического анализа частные модели были объединены в более крупные структуры на основе общности категориальных сем, которые можно было бы определить как принципы мотивации. Эти принципы, как оказывается, совпадают с некими смыслообразующими категориями, выделяемыми на основе компонентного анализа парадигмы значений гл. пропадать, исчезать, теряться, ср.:

базовый компонеш значения	лексическое значение	мотивационное значение
бытийный	'переставать существовать;	'перестать существовать',

	утрачиваться'	'перестать гореть, светить', 'перестать звучать', 'прийти к концу', 'истратиться' и др.
посессивный	'теряться, пропадать', 'быть невозвратно потерянным, не возвращенным'	'потеряться'
пространственный и временной	'быстро или незаметно уходить, улетать, удаляться'	'уйти (сойти, отойти и т.п.)', 'уплыть', 'улететь', 'упасть', 'провалиться' и др.; 'находиться где-л. дольше, чем следует', 'делать что-л. медленно' и др.
перцептивный	'переставать быть видимым, доступным зрению; исчезать из виду', 'переставать быть слышным, доступным слуху' и др.	'перестать быть видимым', 'перестать быть слышимым', 'мелькнуть перед глазами', 'издать звук при ударе, толчке' и др.

В первом разделе данной главы представлены модели, реализующие бытийный компонент семантики исчезновения. Здесь лидерство модели 'перестать существовать / наличествовать' неоспоримо и достаточно предсказуемо (39 лексических единиц). В рамках этой модели номинация может быть осуществлена двумя способами (речь идет только о цельнооформленных лексических единицах): с помощью префиксации — в этом случае производящей основой являются гл. быть, жить, вестись / водиться (диал. арх. выбыть, литер, изживаться, диал. ср.-урал. отводиться и разг. перевестись) — и путем семантической деривации от глаголов со значением 'умереть', 'погибнуть', 'околеть' (литер, умереть 'исчезнуть, бесследно пропасть', диал. ленингр. памшиться, новг. помшйтъся при памха (помха) арх., волог., калин, 'слабость, недомогание', во-лог., новг., твер., калин, 'моровая болезнь, эпидемия', арх., ленингр. околеть, пек., ленингр. завять).

Второе место делят модели 'перестать гореть, светить' (диал. костр. из-мёркать, волог. сгаснуть, потухнуть литер, 'прекратиться, исчезнуть', диал. донск. 'исчезнуть надолго, пропасть') и 'перестать звучать' (литер, глохнуть, затихнуть, стихнуть, утихнуть), что тоже вполне объяснимо: перцептивно воспринимаемые признаки (зрительные, аудиальные и температурные) выполняют идентифицирующую функцию, являясь средством выражения чьего-либо существования. Вместе с тем «рейтинг» двух последних моделей поддерживает то, что в литературном языке активно функционируют «зрительная» метафора интеллектуальной деятельности и «симптоматическая» — эмоций.

Дериваты гл. меркнуть, тухнуть и гаснуть (литер, меркнуть 'терять силу, ясность, отчетливость (о мыслях, сознании, способностях и т.д.), исчезать', потухнуть 'прекратиться, исчезнуть': мысль потухла; гаснуть 'ослабевать, исчезать (о чувствах, чаяниях и т.п.)', погаснуть 'исчезнуть, заглохнуть (о чувствах, мыслях и т.п., недавно ярко, бурно проявлявшихся)'), отражают восприятие интеллектуальной деятельности через метафору света (ср., например, светлая мысль, светлый ум и туман в голове, морочить голову, обморок), базирующую-

ся на представлениях о зрении как о способе познания, и восприятие эмоций через метафору света и/или огня, в основе которой лежат внешние проявления внутренних состояний человека.

Литер, замолкнуть, замолчать, умолкнуть 'перестать проявляться, обнаруживаться (о рассудке, чувствах)' восходят к представлениям о голосе рассудка и звучании чувства (см. звучать 'обнаруживаться, проявляться в звуках голоса, в пении, в словах и т.п.').

На третьем месте по степени продуктивности модель 'прийти к концу, кончиться' (диал. ср.-урал. кончиться, простореч. сойти на нет, диал. арх. выйти на клин, новг. сесть на корень). Сходные смыслы присутствуют и в рассмотренных выше моделях (прекращение существования, горения и пр.). Все это говорит о том, что пропажа, исчезновение осмысляются прежде всего как окончание существования, а не как противоположное экзистенции состояние небытия. Ср. модель 'превратиться в ничто' (литер, превратиться (обратиться) в ничто, уничтожиться, простореч. изничтожиться, диал. пек., твер., арх, волог. изнетиться).

Число реализаций остальных моделей не превышает десяти, список замыкают 'испариться' (литер, испариться, диал. арх. выпариться), 'прекратить действие, движение' (арх. встать, перм. светать), 'обветшать' (арх., перм. износиться, пек., твер. нититься) и 'отсутствовать' (енис. нетком звать, ср. устар. в нетях (нетех) быть 'отсутствовать, находиться неизвестно где').

Среди таких малопродуктивных моделей внимания заслуживают прежде всего 'испариться' и 'растаять' (литер, таять, растаять литер, 'постепенно исчезнуть, стать незаметным, неслышным, неощутимым', диал. арх. 'потеряться, исчезнуть (о вещи)', перм. моддм изойти 'бесследно пропасть', ср. яросл., волог., новг. модёть 'таять (о снеге, льде)'), которые объединяет сема 'изменение агрегатного состояния': через названные процессы исчезновение подается как переход из одного состояния в другое (т.е. из бытия в небытие).

Едва ли не более актуален для дериватов «таяния» признак размельчения, уменьшения в размерах, который сближает их с лексемами, имеющими в качестве исходного значение 'истощиться, потерять силы' (прибайк. изныть, арх., свердл. хйзнуть). Такие же семантические связи восстанавливаются и для литер. исчезнуть, ср., к примеру, сербохорв. йшчезнути 'ослабеть, изнемочь (от заботы, от печали, от тоски)', 'исчезнуть, пропасть', польск. редк. czeznqc 'чахнуть, сникать, пропадать', блр. чёзнуць 'изнуряться' [ЭССЯ 4,100; 9, 23].

Вообще, признак уменьшения сопровождает целый ряд процессов, в том числе и упоминавшиеся выше 'перестать гореть, светить', 'перестать звучать', а также 'истратиться, израсходоваться' (байкал. испотребиться, олон. держаться), и служит промежуточным звеном между этими значениями и значением 'прийти к концу, кончиться'.

В числе причин, ведущих к исчезновению, следует назвать также нарушение целостности объекта: 'разбить, сломать' (литер, крушение, диал. арх. расшибаться, выщелкать, волог. долупать), 'разрушить(ся')' (литер, рушиться, диал. волог., арх., карел, рус, костр. и др. решиться и производные от них) и 'сгнить' (диал. арх. выгнить, яросл. праховёть, литер, превращаться в прах).

За семантической моделью 'испортить(ся1' —> 'перестать существовать' стоят представления о необходимости соответствия того, что существует, некоей

норме. Этот переход можно наблюдать в гнезде корня *рак-, где идея несоответствия норме получает регулярное и весьма разнообразное выражение (обозначения физических недостатков, дефектов речи, отсутствия умений, навыков и мн. др.). См. арх. пакать 'портить, пачкать', волог. пикнуть 'стать (становиться) негодным, портиться' и 'пропасть, исчезнуть'.

В рамках этой модели функционирует и новг., ленингр. аредом пойти {пропасть, рассыпаться и т.п.), волог. аредом взять. Ср. значения 'сломать, испортить', 'устроить беспорядок', фиксируемые у второй идиомы, а также волог. всё аредом 'в полном беспорядке, в крайне запущенном состоянии', аред новг., арх., волог., карел, рус. 'вредный, злой человек', волог., ленингр., карел, рус. 'озорник, шалун'. Диал. аред восходит к имени библейского персонажа Иареда, прожившего якобы 962 года [Фасмер I, 85] и обладает, в силу актуализации семы чрезмерного проявления признака, мощным экспрессивным зарядом, направляющим развитие производных от ареда значений². Однако появление у этой лексемы семантики причинения вреда, «вредительства» может быть связано и с представлениями об отмеренности срока жизни и компенсации сверх меры долгой жизни одного сокращением жизни другого: ср. фразеологизмы заедать чужой век, жить не свой век и под., т.е. тот, кто зажился на свете, невольно вредит другому, отнимая его «долю».

Сразу несколько линий семантического развития представлено в гнезде корней с семантикой гнутья, прежде всего корня *gyb-: литер, сгибнуть, разг. сгинуть, диал. курск., новг., арх., волог. гинуть, яросл., ср-урал., вят., перм., курган, изгинуть и мн. др. (модель 'согнутьГсяЧ. погнутьГсяУ).

С одной стороны, отправной точкой для развития семантики может стать значение 'комкать, мять, ломать', от которого производны, во-первых, 'делать что-л. неудачно, плохо' и, следовательно, 'впустую' (литер, гибнуть, погибнуть 'проходить бесплодно, безрезультатно; пропадать'), во-вторых, 'разрушать, уничтожать' (литер, гибнуть, погибнуть 'подвергаться уничтожению, полному разрушению (обычно при катастрофе, бедствии и т.п.)', 'исчезать').

С другой стороны, существует возможность развития значения 'пропасть, исчезнуть' на базе 'умереть': литер, гибнуть 'умирать, переставать существовать', диал. перм., волог., арх., твер. и др. загинуть 'погибнуть, пропасть', ср-урал., яросл. изгибать 'погибать, умирать, подыхать, пропадать, теряться'.

Во втором разделе описывается единственная модель, которая реализует компонент принадлежности, обладания, тесно связанный с бытийным (ведь 'иметься' не что иное, как 'быть у кого-л.'). Модель 'потерять(ся), утратить(ся)' репрезентируют литер, теряться и производные от него приставочные глаголы, утратиться, диал. калуж. лишиться 'исчезнуть, утратиться' и мурм. обрестись (в семантической парадигме последнего слова наблюдается энантиосемия: значение исчезновения соседствует со значением (арх.) 'отыскаться, обнаружиться').

В третьем разделе представлены модели, реализующие пространственный и временной компоненты семантики исчезновения. С помощью этих моделей описываются две ситуации исчезновения — это удаление из одного локуса

² Родионова И.В. Имена библейско-христианской традиции в русских народных говорах: Дис. ... канд. филол. наук. Екатеринбург, 2000. С. 143.

(литер, исчезнуть 'незаметно или быстро удалиться') и нахождение в другом (литер, пропадать 'быть, находиться где-л.; проводить время где-л. вне дома'). Если быть более точным, пространственные и временные модели обозначают только вторую из названных ситуаций, тогда как первая осмысляется исключительно в категориях пространства (причины этого очевидны: именно длительность отсутствия где-либо и служит основанием для квалификации происходящего как следствия пропажи, исчезновения).

Анализ моделей реализации пространственной и временной составляющих значения 'пропасть, исчезнуть' показывает, что исчезновение в подавляющем большинстве случаев оказывается связанным с изменением местонахождения объекта. О том, насколько высока степень лексической объективации представлений о пропаже, исчезновении в связи с перемещением в пространстве, можно судить по многочисленным вторичным употреблениям глаголов движения, которые к тому же демонстрируют разнообразие «способов» исчезновения.

Глаголов, нейтральных к обозначению способа и среды перемещения, среди производящих основ не так уж много. Это прежде всего глаголы хождения, которое в силу антропоцентричности языковой картины мира является прототи-пическим образом движения. См. литер, отойти 'стать незаметным, исчезнуть; сойти': пятно отошло; сойти 'исчезнуть, пропасть (о румянце, улыбке и т.п.)', уйти, простореч. был да весь вышел.

Весьма любопытно пенз. закошляться 'пропасть, уехать, скрыться в неизвестном направлении', которое, по-видимому, образовано от гл. шляться с помощью архаичной приставки ко-. Ср. смол, закошелять 'отдать, промотать (деньги, имущество и т.п.)', закошеляться 'предаться гульбе, загулять', накоше-лять, накошеляться 'пространствовать, находиться вдоволь', хабар, раскошелиться 'уехать; отделиться от родителей', новосиб. перекошёлиться 'переселиться; перейти к кому-л.', в которых может быть представлен тот же корень — только подвергшийся сближению с лексемой кошель, на что указывают изменившиеся под воздействием народной этимологии значения этих слов.

Значительно больше число глаголов, различающихся по способу и среде перемещения: литер, сползти, соскользнуть, диал. сиб. здесь лежала, куда сбежала, простореч. унырнуть, литер, проплыть, диал. арх. вылететь и др.

В тех случаях, когда роль субъекта действия приписывается абстрактным понятиям — явлениям интеллектуально-эмоциональной сферы, — выбор при номинации способа и/или среды перемещения зависит от особенностей концептуализации этих феноменов. Мысли и чувства (а также некоторые физиологические состояния — болезнь, состояние опьянения) могут, подобно запаху или дыму, перемещаться по воздуху (литер, улетучиться, выкуриться и др.) или, как жидкость, наполнять человека (литер, схлынуть 'сразу, мгновенно ослабеть, исчезнуть': страх схлынул, напряжение схлынуло).

Движение по вертикали, судя по частотности номинаций, отмечено в несколько большей степени, чем движение по горизонтальной оси (показательно и то, что гл. пропасть употребляется наряду с исчезнуть в качестве основного средства выражения этой семантики). См. диал. вят., арх. падать, карел, рус. опасть, яросл., костр., вят., свердл. и др. западать, запасть; ряз. зник 'исчезни, провались', ряз. ни знйку ни понйку 'нет никаких известий о ком-л., ни слуху ни

духу', донск. нет пдзнику 'бесследно исчезнуть'; литер, кануть, диал. новг. капать, закапать, мурм. закануть.

В семантике большинства глаголов движения содержится указание на начальный пункт перемещения, но есть примеры ориентации на конечный пункт ('нырнуть', 'упасть', 'провалиться''), движения в сторону (литер, устраниться, диал. ср.-урал. отшатйться), в разные стороны (литер, разойтись, рассеяться), хаотичного движения (пек., твер. петляться).

Следует отметить, что именно параметр направления движения задействует-ся при осмыслении в пространственных категориях и противоположного исчезновению появления кого-, чего-либо, возможна даже антонимия структурно идентичных образований. Ср., к примеру, арх. вылететь 'исчезнуть, пропасть' и 'неожиданно образоваться, появиться, выступить', ленингр. выскочить 'пройти, исчезнуть' и 'возникнуть, начаться'.

Ситуация длительного пребывания где-либо, являясь «обратной стороной» отсутствия, непоявления в другом месте, как правило, осмысляется через утрату субъектом действия возможности движения: 'застрять' (разг. застрять, диал. твер., пек. колом сесть), 'увязнуть' (олон. загрязнуть, урал. зальнуть), 'утонуть' (моек, затопиться, перм. утонуть), - а также через его неподвижность: 'замерзнуть, затвердеть' (вят. колеть, заколеть).

Удаление из одного локуса и длительное пребывание в другом могут быть вызваны такими действиями, как 'унести' (простореч. где тебя черт носит, диал. орл. пес на хвосте унес, перм. ворона на гнездо унесла), 'взять' (яросл. как Мамай побрал, донск. игрец Покромкин ухватил при игрец 'нечистый или злой дух, бес; домовой', волог. собака схватила), 'изъять, удалить' (литер, сняться, диал. арх., волог. отняться, свестись, выключиться), 'очистить' (волог. зачис-титься), 'выкорчевать' (литер, искорениться, диал. ср.-урал. выкорениться, волог. пакорчью пойти), 'засунуть, задевать' (разг. деться, диал. ленингр. по-деться), т.е. исчезнувший выступает уже не как субъект, а как объект какого-либо действия.

В рамках модели 'засунуть, задевать' весьма любопытен случай образования от одной и той же основы — гл. торить 'прокладывать борозду, тропу' — синонимичных глаголов с чередующимися архаичными префиксами мо-, бу-: орл. замотдрить 'затащить, затерять, запропастить' и замотдриться 'затеряться, запропаститься', прикам. забуторить 'нарушить порядок, разбросать, раскидать' и сиб., перм. забуториться 'запропаститься, пропасть; замешкать'. Ср. без вставного элемента твер. затдрить 'затолкать в толпе' и вторить 'засунуть, затолкать куда-л.'.

На базе этой модели может быть истолковано влад. затемяшиться 'пропасть, запропаститься': см. затемяшить 'втемяшить, вбить в голову, заставить знать и помнить', 'забить ударами по голове, до того, что поглупеть'.

Между автономными и неавтономными действиями исчезнувшего наблюдается замечательное сходство: так, перемещение в какой-либо среде может быть осуществлено самостоятельно — 'уплыть', 'улететь' — или под воздействием этой среды - 'смыть, унести течением воды' (литер, как водой смыло, диал. донск. утечь с коломутной водой), 'сдуть (ветром")' (литер, как ветром сдуло, выветриться). Это касается и движения по поверхности — ср. 'сползти, со-

скользнуть' и 'провести чем-л. по поверхности' (литер, стереться, сгладиться, будто корова языком слизнула, волог. как Фома смел). Сема невозможности или трудновыполнимости действия объединяет 'застрять', 'увязнуть', 'утонуть' (т.е. 'попасть туда, откуда трудно или невозможно выбраться') и 'засунуть, задевать' (т.е. 'положить так, что потом трудно или невозможно найти').

Временной компонент — так же, как и пространственный, — представлен в значениях глаголов по-разному и в различной степени: быстроте удаления из одного локуса (разг. нырять, диал. новг. ныркать, литер, соскользнуть, схлынуть, разг. слететь) противопоставлена длительность нахождения в другом (ср., однако, литер, проплыть 'представиться в воображении и постепенно исчезнуть'). Если в семантике глаголов движения, используемых для обозначения пропажи, исчезновения, «составляющая скорости неразрывно спаяна с составляющей действия»³, то в номинациях длительного отсутствия где-либо эта составляющая выходит, конечно, на первый план. См. модели 'находиться где-л. дольше, чем следует' (олон. задляться), 'делать то, что занимает много времени' (перм. есть быка, пек. построить дом), 'делать что-л. медленно' (ворон. замыЪмриться, ср. мыЪмрить новг. 'делать что-л. медленно', вост. 'вяло и долго жевать, говорить вяло или нечисто'; кошеляЪтъся пек., твер., яросл., казан, 'медлить, мешкать' и пек., твер. 'задерживаться, копаться где-л.', 'затериваться, пропадать чему-л.').

Если не принимать во внимание модель каузации положения в пространстве ('засунуть, задевать'), то можно отметить, что временные и пространственные модели исчезновения-локализации вполне соотносятся друг с другом по общему количеству и по степени продуктивности, отдельные — и по смыслу. Так, идея несоответствия ситуации определенной норме (основополагающая для представлений о длительном отсутствии vs. пребывании где-либо как об исчезновении) воплощается через указание на относительный признак: пространственный Сваляться, лежать не на месте') или временной ('находиться где-л. дольше, чем следует', 'делать что-л. медленно'). Модели 'замерзнуть, затвердеть' (—> 'стать неподвижным') и 'остановиться в росте, развитии' объединяет идея прекращения движения (во времени или пространстве), которая выражается через указание на определенное состояние субъекта действия (физическое или физиологическое).

В четвертом разделе рассматриваются модели, реализующие перцептивный компонент семантики исчезновения. Во внутренней форме достаточно большого числа языковых единиц находит отражение участие зрения и слуха в восприятии исчезновения, тогда как примеры участия в номинации какого-либо иного вида восприятия (обонятельного) немногочисленны: простореч. чтобы и духом не пахло, разг. и не пахнет, ни слуху ни духу.

Следует отметить, что объектом номинации является не только процесс исчезновения (способ действия), как в случаях реализации бытийной, посессивной или пространственно-временной семантики, но и его субъект — исчезнувший. В

³ Варбот Ж.Ж. Славянские представления о скорости в свете этимологии (к реконструкции славянской картины мира) // Славянское языкознание. ХП Международный съезд славистов. Краков, 1998 г. Доклады российской делегации. М., 1998. С.115.

зависимости от того, что именно оказывается в фокусе внимания номинатора, «зрительные» и «слуховые» модели номинации можно подразделить на те, которые отражают восприятие субъекта действия, и те, в которых запечатлено восприятие совершаемых им действий.

Субъект действия оказывается в буквальном смысле вне поля зрения номинатора: см. костр. в завйдах нету, волог. и завиданья нет, карел, рус. и в повида-нье нет ('оказаться недоступным зрению (слуху")'1. свердл. покрыться ('перестать быть видимым'1. литер, скрыться, прятаться, диал. пек., курск., тамб. заховаться, новг. прихдрнуться ('спрятаться, скрыться из виду'"). Наиболее отчетливо идея потери исчезнувшего из поля зрения выражена в устойчивых сочетаниях: литер, исчезать из глаз, теряться из вида, диал. новг. потеряться из глаз долой, устар. сокрыться от очей.

В качестве параллели к «зрительной» номинации исчезнувшего можно рассматривать простореч. слыхом не слыхать, диал. волог. в слухах нет, арх. и во-слухах нет.

Если для визуальных номинаций исчезнувшего актуальным является признак 'не оставив следа, бесследно', то при наблюдении за исчезновением актуализируется признак быстроты совершаемого действия: разг. только (его, ее и т.п.) и видел, диал. новг. пока и свет видал. В основе этих фразеологизмов лежит, по-видимому, идея однократного мигания — движения, с помощью которого определяется самый короткий промежуток времени: 'скрыться в одно мгновение, мгновение ока' (устар. мгновение ока как раз и раскрывает первоначальный смысл мгновения, мига).

Своего рода аналогом номинативной «визуализации» исчезновения предстает его звуковая инструментовка с помощью звукоподражательных глаголов и междометий: арх. гигнуться, гикнуться, гипнуться, сгикать, волог. кйкнуть, мйкнуть и мн. др. Сходные по своей внутренней форме, звукоподражания достаточно неоднородны в мотивационном отношении, так как могут реализовы-вать разные номинативные модели. См. модели 'издать звук при ударе, толчке (падении")' (арх. вякнуть 'ударить, стукнуть', 'издать звук при ударе' и 'исчезнуть, пропасть', ёкать арх. 'раздаваться, ухать, разрываясь с грохотом, с глухим звуком', 'ударять, бить с силой' и яросл., нижегор. 'исчезать, пропадать'), 'переместиться так быстро, что заставить «свистеть» воздух' (разг. фюйть, фьють, диал. ср.-обск. свистнуть).

Семантическая реконструкция звукоподражаний представляется в известной степени избыточной, поскольку значение 'пропасть, исчезнуть' вполне отвечает их экспрессивной семантике, чем и объясняется такая популярность звукоизо-бразительных средств при номинации исчезновения. Среди таких наименований преобладают диалектные данные, это обусловлено более широким, по сравнению с литературным языком, распространением ономатопеи в говорах в силу более экспрессивного характера устной речи, в форме которой последние и существуют.

В ходе предыдущего изложения было выявлено смысловое наполнение базовых компонентов значения 'пропасть, исчезнуть': бытийного, посессивного, пространственно-временного и перцептивного. Модели номинации, в которых находит выражение какой-либо из семантических множителей, позволяют судить о том, какое положение занимают последние в структуре этого значения и

как они соотносятся друг с другом. Учитывая количество моделей, с помощью которых описывается та или иная ситуация исчезновения (прекращение существования — 20, утрата, потеря — 1, удаление из одного локуса и нахождение в другом — 24 и 10, зрительное или слуховое восприятие уже исчезнувшего субъекта и действий, ведущих к исчезновению — 10), можно заключить, что ядро значения 'пропасть, исчезнуть' составляют смыслы прекращения существования и перемещения в пространстве.

Если проводить аналогию между компонентами лексического значения и составляющими метауровня семантики исчезновения, то последние можно сравнить с сигнификатом значения слова (тогда модели номинации следует рассматривать в качестве денотативного компонента метазначения).

В ряде случаев модели реализации базовых сем или отдельные репрезентанты этих моделей выражают коннотативный компонент метазначения, связанный с выражением экспрессии. Его содержат «слуховые» модели 'издать звук при ударе, толчке (при падении)', 'переместиться так быстро, что заставить «свистеть» воздух' (вообще, все звукоподражания); слова, реализующие модель 'засунуть, задевать' (южн., яросл., олон., курск. занапастйться, яросл. засоба-читься); наконец, фразеологизмы, которые экспрессивно маркированы в силу парадоксальности своей внутренней формы — литер, только за смертью посылать, диал. ленингр. живой смертью умереть, перм. утонуть на сухом берегу, арх. взял безрукой, сиб. не найти ни днем с огнем, ни вечером с лучиной.

В отличие от эмоциональной оценки самого факта исчезновения, действия, которые ему предшествуют, оцениваются вполне рационально с точки зрения их соответствия определенной норме. См. такие модели реализации бытийной и пространственно-временной семантики, как 'испортить(ся)', 'согнуть(ся), погнуться)', 'отклониться в сторону', 'валяться, лежать не на месте', 'находиться где-л. дольше, чем следует', 'делать что-л. медленно'.

До сих пор при анализе внутренней формы слов и выражений со значением 'пропасть, исчезнуть' мы опирались только на базовые компоненты семантики, учитывающие характер самого действия, при этом оставалась в тени структура ситуации исчезновения, ядром которой является такое действие. Выявленные в ходе предыдущего изложения четыре типа моделей (бытийные, посессивные, пространственно-временные и перцептивные) могут быть развернуты в четыре типа ситуаций, характеризующихся определенным составом участников, т.е. актантной структурой. Во второй главе работы («Ситуация исчезновения и ее номинативное воплощение») представлены различные варианты ситуации исчезновения и ее компоненты (семантические актанты).

В наибольшей степени оказывается разработанной ситуация удаления откуда-либо, о чем можно судить и по количеству актантных мест, задаваемых предикатом (субъект, субъект-каузатор, инструмент, образ и место действия), и по объему, наполненности отдельно взятого функционального класса.

В роли субъекта действия могут выступать ветер (разг. ищи (свищи) ветра в поле), вода (разг. как с гуся вода) и частица жидкости — капля (диал. новг. капать, закапать, литер, кануть, диал. мурм. закануть), камень (литер. как камень в воду), пыль (диал. сиб. пыль на колесе, литер, как прах), птица (простореч. улетела птичка) и часть тела животного - хвост (новг. что лягухе

хвост, скок да и нет), нечистая сила (устар. и все беси в воду, и пузарья вверх, ср. украинские наименования нечистой силы — щчезби, пропасник), человек (литер. Митькой звали, диал. перм. ну и черт с им, что пропал Максим при волог. максим 'глупый человек', погибоша аки обре, сгинул как швед под Полтавой, устар. пропасть как Бекович⁴).

Некоторые из этих образов представляют собой эталоны не только исчезнувшего, ноисубъекта-каузатора (того, кто вызывает чье-либо исчезновение). Таковыми являются ветер (литер, как ветром сдуло, выветриться, диал. курск. завихриться, курск., орл., калуж., донск., тул. завеяться, вйнуть свердл. 'подуть, повеять' и перм. 'быстро исчезнуть, пропасть'), вода (литер, как водой смыло, диал. донск. утечь с коломутной водой), птица (перм. ворона на гнездо унесла), нечистая сила (донск. игрец Покромкин ухватил при игрец 'нечистый или злой дух, бес; домовой', пек. как бес украл, куда мара дела при мара 'черт, нечистая сила', черт заволок, арх. леший унес), человек (влад., волог., яросл., карел, рус. его и Митька прял).

Яросл. как Дунай побрал возникло скорее всего в процессе вторичного апел-лятивного функционирования гидронима, которому сопутствовало народноэти-мологическое переосмысление имени по связи с глаголом дуть, дунуть⁵. Факт вторичного осмысления гидронима подтверждает записанная в тех же говорах идиома побрел как Дунай 'о разоренном, все потерявшем' (т.е. все «продувшем»). См. также устар. дунаем смотреть 'о чьем-л. угрюмом, неприветливом, строгом взгляде' (т.е. надувшись), отношения между именным производным гл. дуть, дунуть — дунай, и глагольным — дуться обыгрываются в поговорке Дунаем смотрит: дунет и помин пошел, не усидишь.

Трудно ответить на вопрос, насколько функция субъекта-каузатора характерна для человека, так как здесь мы сталкиваемся с антроморфизацией субъекта действия — неслучайно он может быть назван одним из наиболее частотных имен (ленингр. Ванька прял, арх. как Фома смел). С точки зрения возможностей реализации семантической валентности предиката внимания заслуживает аттракция имени собственного к глаголу-мотиватору: см., к примеру, Устинья <-> стынуть (арх. Устинья ночевала 'об исчезнувшей веши', первоначально 'о холодной бане'), Мамай <-> имать 'брать, хватать что-л.' (яросл. как Мамай побрал). Заполняя позицию субъекта действия, имя вместе с тем кодирует исходное глагольное действие (см. также выше пару Дунай <-> дунуть).

В функции субъекта-каузатора выступают также некоторые животные: корова (простореч. как корова языком слизнула), собака (волог. собака схватила, орл. пес на хвосте унес), — а также стадо животных или стая птиц (новг. руном взяло при руно волог. 'стадо (овец)', арх., волог., свердл., перм. и др. 'стая, косяк рыбы', тюмен. 'стая птиц').

⁴Александр Бекович-Черкасский в 1717 г. был послан Петром I в Хиву во главе экспеди
ции на поиски золота, где и был вероломно убит.

⁵ Ж.Ж. Варбот указывает, что некоторые апеллятивные соответствия гидронима можно
объяснить не его спонтанным семантическим развитием, а только в связи с действием
народной этимологии и сближением с глаголом дуть, дунуть. — См. Варбот Ж.Ж. Дунай
в русской народноэтимологической реинтерпретации // Folia slavistica. Рале Михайловне
Цейтлин. М., 2000. С. 5-9.

В номинациях на базе образа собаки это животное предстает в наиболее типичных для него ситуациях: часто собака хватает и уносит что-то в зубах, зацепляет, подбирает хвостом. Образ собаки, держащей добычу в зубах, находит отражение в предметной диалектной лексике, где широко используется для номинации различного рода зажимов, креплений и т.п. См. также простореч. присобачить 'прикрепить, приделать что-л. к чему-л.', способное прояснить мотивацию яросл. засобачить 'засунуть, спрятать, положить куда-л. и забыть об этом', откуда засобачиться 'задеваться куда-л., исчезнуть, пропасть'. В то же время оформление гл. засобачить приставкой за- побуждает усматривать в нем следы народноэтимологической реинтерпретации глагола (яросл.) запсать 'заложить, засунуть неизвестно куда, затерять', производного от *pbxati I *pixati 'толкать, колоть'⁶, который испытывает притяжение к сущ. пес.

В распоряжении номинатора не так уж много ору дий, с помощью которых осуществляют действия, ведущие к исчезновению: это рука (разг. как рукой снимает, простореч. как рукой смахнуло) и подручные инструменты — метла (пек. как метлой смести, как черт помелом опахал), коса (перм. как косой выкосило), нож (литер, как ножом отрезало) и кнут (пек. как кнутом застенуло).

В новг. руном прошло через идею движения множества объектов — стада животных или стаи птиц — выражается признак интенсивного и одномоментного совершения действия - 'сразу, за один прием' (образ действия).

Если говорить о локусах, откуда и куда перемещается субъект действия, то необходимо отметить, что в качестве отправной точки избирается либо наиболее видимая часть пространства — сцена (литер, сходить со сцены), либо граница видимого пространства — земля (простореч. как сквозь землю провалился), дно (пек. как сквозь дно провалиться). Что касается конечного пункта, им может быть то, что находится в земле и под землей (диал. пек. как будто в землю въехал, в землю (под землю) уйти, литер, провалиться в тартарары), вода (литер, как в воду канул, диал. карел, рус. как в воду пал), гидрообъекты — омут (простореч. будто в омут канул), болото (ирк., колым., волог., перм. провалиться (попасть и т.п.) как в камский мох при арх., волог. и др. мох 'болото'), объекты отрицательного рельефа - яма (пек. из кожи в яму), также воронье гнездо (перм. ворона на гнездо унесла).

В рамках ситуации прекращения существования могут быть замещены позиции субъекта, субъекта-каузатора и места действия.

Субъект действия подается как обобщенный носитель имени (диал. енис. нетком звать, литер, поминай как звали, диал. ср.-урал. званье потерять), как нечто тающее, подобно снегу (забайк. исчезать как молйца, где молйца 'снежинка'), или как то, что разрушается, превращаясь в прах (литер, превращаться в прах, пойти (рассыпаться, разлететься и т.п.) прахом).

Субъекты-каузаторы таковы: огонь (новг. огнем гореть, ср.-урал. сгореть и дыма нет, волог. испечься), мыши и кошки (простореч. мыши I киски съели), собака (перм. собаки съели), волк (пек. волки съели), птицы (простореч. птички склевали, диал. пек. будто журавы склевали), наконец, человек, который

⁶ Варбот Ж.Ж. О специфике диалектной этимологии // Этимологические исследования. Вып. 6. Екатеринбург, 1996. С. 12.

изображен предельно обобщенно - не говорящий, а кто-то другой (арх. ры Ъэяда съела, ср. ъопот.ры Ъэмда сделает 'о нежелании что-л. сделать, предполагая, что это сделает другой').

Среди л о к у с о в выделяются те, откуда исчезают (в выражении быльем поросло представлен весьма наглядный образ места, где что-либо перестало существовать, отсутствует, — места, заросшего травой, пустоши), и куда попадают после смерти (литер, кануть в Лету I в вечность, отойти в область предания и т.п.).

Ситуация зрительного восприятия исчезнувшего ('перестать быть видимым') также трехкомпонентна: позицию субъекта-каузатора замещает иней, изморозь (волог. охинеть 'обындеветь' и 'сгинуть, пропасть, исчезнуть'), черт, закрывающий что-либо хвостом или лапой — орудием действия (см. луканька хвостом накрыл, пек. черт лапой накрыл); характеристика действия содержится в литер, без следа (пройти, исчезнуть и т.п.), и след простыл (пропал), следа не осталось.

Ситуация потери, утраты чего-либо находит отражение только в разг. не иголка 'то, что будет замечено, что невозможно скрыть, утаить' и литер, как иголка в стогу сена (исчезнуть, затеряться), где обозначены сразу и субъект и место действия (вследствие малой величины иголки ее легко не заметить среди множества подобных ей мелких предметов — высохших травинок).

Заканчивая обзор предметных эталонов исчезновения (тех, кто исчезает, и тех, кто вызывает исчезновение), отметим, что они обладают разной функциональной нагрузкой. Некоторые образы выполняют разные функции в пределах одной ситуации (таковы вода, ветер, птица, нечистая сила и человек в рамках ситуации удаления из пространства). Другие образы реализуют одну функцию, но в составе разных ситуаций (например, образ собаки, которая уносит или уничтожает что-либо, используется как в ситуации удаления из пространства, так и в ситуации прекращения существования).

Все частные ситуации могут быть сведены к нескольким типам ситуаций (определенным «сценариям» осуществления различных действий), а эти типовые ситуации на более высоком уровне обобщения можно рассматривать как реализации некоего отвлеченного образца, «прототипической» ситуации исчезновения, которая включает в себя все потенциально возможные компоненты. Это субъект действия (тот, кто исчезает или кто этому способствует), инструмент (если действие совершает субъект-каузатор), образ и место действия. Состав участников может, как видим, варьировать в зависимости от типа ситуации, очевидно, что в конкретном языковом факте все пять компонентов вряд ли могут быть выражены (по крайней мере, средствами русского языка). Однако можно указать тип ситуации, которая обнаруживает такой полный набор всей совокупностью своих многочисленных реализаций. Это ситуация удаления из пространства (к примеру, исчезнуть может черт, скрывшись в воде, действие это осуществляется мгновенно; он же может инициировать пропажу посредством такого «инструмента», как помело).

С учетом того, являются ли семантические актанты необходимыми и достаточными для обозначения всей ситуации исчезновения, они могут быть подразделены на конститутивные и неконститутивные: к первым относятся субъект исчезновения, субъект-каузатор и инструмент действия, ко вторым — образ и ме-

сто действия.

Среди конститутивных компонентов наиболее многочисленна группа субъ-ектов-каузаторов— 17 (тогда как субъектов действия — 13, инструментов — 5). В силу того, что факт пропажи, исчезновения в известной степени парадоксален и кажется невероятным и неожиданным, говорящий склонен представлять его не как собственное действие субъекта, а как совершаемое над ним. Об згой тенденции можно судить также по частотности безличных конструкций типа литер, как водой смыло, как ветром сдуло, диал. новг. как рукой взяло, литер, как ножом отрезало, диал. перм. как косой выкосило и др.

Среди неконститутивных компонентов ситуации исчезновения больше всего локативов (12), что, безусловно, говорит о важности пространственной составляющей этой ситуации.

В целом же результаты анализа макроситуации исчезновения подтверждают полученные ранее выводы о том, что ядро значения 'пропасть, исчезнуть' составляют бытийный и пространственно-временной компоненты. Ситуации прекращения существования и передвижения в пространстве и оказываются в фокусе внимания номинатора, именно к ним он обращается наиболее часто, пытаясь выразить наглядное представление о том, как кто- или что-либо может исчезнуть (ситуация прекращения существования занимает второе место по степени разработанности после ситуации удаления из пространства).

Если говорить о том, как связаны друг с другом понятие и ситуация исчезновения, то необходимо учитывать соотнесенность конкретных ситуаций с моделями номинации. Эти модели, как говорилось выше, могут быть рассмотрены в качестве денотативного компонента метазначения 'пропасть, исчезнуть', значит, прототипическую ситуацию исчезновения следует проецировать тоже на денотативную зону семантики. Это лишний раз доказывает единство различных когнитивных стратегий субъекта номинации, имеющих общий смысловой фундамент.

Выявленные в ходе ономасиолого-этимологического анализа модели позволяют осуществить семантическую реконструкцию «темных» лексических единиц, анализу которых полностью посвящена третья глава диссертации («Семантическая реконструкция и этимология некоторых лексических единиц со значением 'пропасть, исчезнуть'»). В этой главе, состоящей из трех разделов, наряду с единицами исконного происхождения (диал. на искун пойти, литер, его и Митькой звали, диал. его и Митька прял, как мжа съела) рассматриваются немногочисленные случаи заимствования (диал. идти в нйвечь, кйвиштаться, мя'&ну'Шпъ,ры^нда съела), а также контаминации исконных и заимствованных фактов (диал. кумелем пойти, пойти в кумель).

Для арх. на искун пойти прослеживается возможность семантической реконструкции в связи с глаголом *kuneti, производным от *кипа 'куница' (об этом глаголе см. [ЭССЯ 13, 105]). Вторичные значения глагола кунёть и его производных — 'расти, поправляться, набираться сил', 'расти, мужать' и т.п. — допускают дальнейшее развитие в сторону 'перерасти, утратить какие-л. качества'. Ср. в плане типологии переродиться литер, 'утратить постепенно свои прежние качества, свойства' и диал. волог. 'исчезнуть, перевестись'. Следует отметить, что такая мотивировка в большей мере соответствует контексту, ак-

туализирующему женскую и брачную символику куницы: «В двадцать два года наливна ягодка, а дальше на искун пойдет (о молодой девушке)».

Диал. влад., яросл., волог., карел, рус. его и Митька прял и литер, его и Митькой звали, несмотря на наличие в их составе одного и того же имени, вряд ли соотносительны друг с другом, так как денотаты именных компонентов фразеологизмов не совпадают друг с другом: в первом случае имя обозначает того, кто инициирует чье-либо исчезновение, во втором — самого исчезнувшего.

В.М. Мокиенко считает, что происхождение идиомы его и Митькой звали (первоначально Минькой звали) связано с выражением поминай как звали (как ответная реплика на подразумеваемый в нем вопрос), выбор имени Минька обусловлен его притяжением к созвучному поминать¹, аттракцией, по-видимому, объясняется и замена одного имени другим при затемнении внутренней формы идиомы. В то же время не исключено, что имя Митька возникло вследствие игровой онимизации какой-либо формы глагола мести, ср. простореч. выместись, диал. волог. заместись 'исчезнуть'. О возможности онимизации свидетельствуют обозначения в загадках именем Митька веника и саней, а также ср.-урал. митька-зуй 'кулик', митя 'бабочка' (последнее возникло на базе мйтель, в свою очередь производного от метыль, мотыль).

С учетом того, что при прядении из гребня, палки с куделью, достаточно быстрым движением руки вытягивается несколько волокон, внутреннюю форму второй идиомы можно расшифровать таким образом: 'пропасть, будучи кем-то взятым' (см. контексты: «Не успеешь выпустить, а ее уж Митька прял»; «Сегодня не награбила углей, ушла на озеро, а пришла —уж Митька прял»).

Что касается имени Митька, то его можно рассматривать как персонифицированный хрононим народного календаря, отсылающий к Дмитриевой субботе — одному из дней поминовения умерших, к которому были, в частности, приурочены запреты, касающиеся работ и действий ткаческого цикла. Следствием нарушения подобного запрета и могла быть ситуация, обозначенная во внутренней форме идиомы. Ср. полесский контекст, описывающий действия некоего Пылипа (последний является персонификацией другого поминального дня — пилиповских дедов): «Пэрэд пылипоукой на деды, як нэ прядэш, оставиш кудэль на пдтуси, то прйдэ Пылип, насэре, намарае, наложыт у кудэлю...»*. Кроме того, не исключена (так же, как и в рамках версии происхождения идиомы его и Митькой звали) аттракция имени к глаголу мести, мотать. Симптоматично, на наш взгляд, что в одном из сказов ивановских ткачей про горностайку, у которой наиболее явно выражена роль пряхи и ткачихи, фигурирует имя Митряш-ка — так зовут мальчика, помогающего горностайке распутать мотки пряжи, в которые превращаются «спутанные» метелью сугробы⁹.

Арх. как мжа (амжа, мжака) съела целесообразно рассматривать в рамках морфо-семантического поля, которое образуют следующие языковые еди-

⁷ Бирих А.К., Мокиенко В.М., Степанова Л.И. Словарь русской фразеологии. Историко-
этимологический справочник. СПб., 1999. С. 380.

⁸ Толстая СМ. Полесский народный календарь. Материалы к этнодиалектному словарю //
Славянский и балканский фольклор. Духовная культура Полесья на общеславянском
фоне.М., 1986. С. 221.

⁹ Тура А.В. Символика животных в славянской народной традиции. М., 1997. С. 220-221.

ницы: 1) арх., волог. дмжа 'обжора', ср. смол, амжа тебя ешь 'черт тебя побери'; 2) арх. мжйться 'затягиваться холодным туманом', ср. литер, туман (мрак, тьма) поглощает, поглотил(а); 3) смол., зап.-брян. имжа 'изморось, мелкий дождь, медовая роса' (выделяемая тлей и другими насекомыми медовая роса разъедает листья растений и вызывает их болезнь) и литер, ест какроюа, ср. приам. ржавей 'туман, поражающий зерно злаковых растений'; 4) пек. памжа 'болезнь', 'смерть', 'черт'. С учетом этого внутренняя форма идиомы как мжа съела может быть истолкована двояко: 'скрыть(ся) в тумане, исчезнуть из поля зрения' или 'съесть(ся), 'уничтожить(ся)' (субъекты-каузаторы в этом случае — обжора, болезнь или то, чем она вызвана (туман, медовая роса), или черт). Ср. литер, съедать 'полностью истреблять, уничтожать (о силах природы)', просто-реч. мыши съели, птички склевали, диал. перм. собаки съели и др.

Среди лексических единиц неисконного происхождения выделяются те, которые заимствованы из славянских и финно-угорских языков, последних больше (такое соотношение заимствований отчасти можно объяснить выбором источника материала - словарей, охватывающих территорию Русского Севера, зону активных контактов с финно-уграми). Следует заметить, что разделение лексики со значением 'пропасть, исчезнуть' на исконную и неисконную носит несколько условный характер, так как у некоторых заимствований это значение развивается уже на русской почве (см. кумелем пойти, кйвиштаться, ры &нда съела).

Зап.-брян. нивечыть 'превращать в ничто, уничтожать', зап.-брян., смол., пек. идти в нйвечь 'пропадать' проникли в русские говоры из украинского или белорусского языка — см. блр. диал. твечыць (нивичиць) 'превращать в ничто, портить', укр. твечити 'портить, уничтожать, превращать в ничто'; блр. твеч (нивичь) 'ничто, ничтожество': въ нивичь пошло, укр. нёвгч, твець 'то же': тшло в твець. Украинские и белорусские факты представляют собой заимствование из польского [ЭСБМ 8, 25—26]. См. польск. niweczyc, zniweczyc 'уничтожать, разрушать, разбивать (повергать) в прах; сводить на нет', производное от устар. niwecz 'в ничто' [Brukner, 364]: obrocic wniwecz 'превратить (повергнуть, разбить) в прах, разрушить'. Диал. идти в нйвечь, таким образом, представляет собой номинативную параллель к литер, превратиться (обратиться) в ничто.

Олон. кйвиштать(ся) 'кончить, кончиться, умереть, сильно устать' (см. также карел, рус. кйвиштаться 'погибнуть', 'сдохнуть (о скотине)', 'пропасть, потеряться, исчезнуть') Я. Калима сравнивает с вепс, kibistan 'болеть, причинять боль', карел, kivistd-, фин. kivistdd, однако не считает данные сопоставления надежными по семасиологическим основаниям¹⁰. С формальной точки зрения русскому диалектизму наиболее близки карел, kivistid, kivis't'id 'болеть, ныть'. Что касается семантики, то переход 'болеть' —» 'сильно устать' и 'умереть' (откуда, в свою очередь, 'кончить(ся)' и 'пропасть, исчезнуть') вполне можно объяснить как осуществившийся уже на русской почве.

Гл. мя Ъэяу Ъэтъ карел, рус. 'пройти, проехать мимо кого-, чего-н.; миновать', карел, рус, волог. 'исчезнуть неизвестно куда, пропасть' также заимствовано из

¹⁰ Kalima J. Die ostseefinnischen Lehnworter im Russischen. Helsinki, 1919. (MSFOu, XLIV). P. 116-117.

прибалтийско-финских языков: ср. карел, твер. таппа, фин. вост.-диал. таппа 'идти, направляться', 'переходить в какое-л. иное состояние, оказываться в ка-ком-л. положении', 'расходоваться, идти', 'пропадать; погибать' и др. В процессе «обрусения» заимствование оформляется соответствующим перфектному значению глагола суффиксом, смещение ударения происходит, очевидно, при аттракции к формально и семантически близкому глаголу минуть (см. миновать новг., карел, рус. 'уйти в прошлое, исчезнуть, умереть', волог. 'умирать').

Существительное в составе волог. ры Ъэмда съела может быть истолковано так же, как и именной компонент идиомы волог. ры Ъэяда сделает 'о нежелании что-л. сделать, предполагая, что это сделает другой' — как наименование субъекта действия как такового, в данном случае уничтожения, которое очень часто обозначается через «пищевой» образ (см. выше как мжа съела и др.). Данную лексему следует сопоставить с фин. ryntty 'оборванный, плохо одетый человек' и родственным ему, согласно [SKES, 767], renttu 'шалопай, проказник, беспутный человек, негодяй, бездельник'. См. новг., волог.ры Ъэмда 'бранно (о человеке)' в контекстах «Ой ты, рында, чево делаешь то»; «Чё-нить плохое сделат кто - ой ты как рында».

Подводя итог анализу заимствований, отметим, что собственно заимствования единичны (см. идти в нйвечь, мя Ъэму Ъэтъ). Это объясняется, по-видимому, абстрактностью семантики исчезновения и широкими возможностями ее реализации средствами исконной лексики. Факторами, обусловившими заимствование, являются, как и при контаминации, сближение по созвучию (см. мяЪмуЪть <->минуть) и/или сходство номинативной модели (те же плюс диал. идти в нйвечь <-> литер, превратиться в ничто).

Арх., волог. кумелем 'неудачно, как придется, кое-как', входящее в состав фразеологизма кумелем (кумилькдм, кумелькой, кумельгдй) пойти, пойти в кумель, представляет собой результат контаминации финно-угорского заимствования (ср. карел, kumoallah, -Hah 'быть опрокинутым, опрокидывать', олон. kumoalleh, водск. kummola, Ыттилла 'согнувшись, сгорбившись', эст. kwnmuli 'вверх дном, вверх ногами; упасть лицом вниз', коми язв. кумил'ган мунё и исконной по происхождению лексемы, деривата сущ. комель {комелек). Тот факт, что кумелем может быть производно от слова комель (комелек) подтверждается географически (ареал лексем гораздо шире зоны возможных русско-финно-угорских контактов), фонетически (см. чередование о II у в ударной позиции: волог. кдмилькой и кумилькой пойти, озвончение к > г экспрессивного характера) и семантически (ср., к примеру, яросл. кумёлька 'пучок волос, узел на голове' и тобол. комелёк 'то же').

В заключении обобщаются результаты исследования и намечаются перспективы разработки заявленной проблематики.

Основные положения диссертации отражены в следующих работах:

1. К вопросу о путях формирования значений пустоты и наполненности в
русских народных говорах // Русская диалектная этимология: Тез. докл. и со-
общ. Третьего науч. совещания, 21—23 октября 1999. Екатеринбург: Изд-во
Урал, ун-та, 1999. С. 72-75.

2. К семантической реконструкции рус. диал. как мжа съела 'пропасть, ис-

чезнуть' // Этимологические исследования. Вып. 7. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 2001. С. 90-96.

3. Кого звали Митькой? (к интерпретации идиом (его и) Митькой звали,
(его и) Митька прял) II Сельская Россия: прошлое и настоящее: Докл. и сообщ.
8-й рос. научно-практ. конф. (Орел, ноябрь 2001 г.) М.: Энциклопедия россий
ских деревень, 2001. С. 167-170.

4. Севернорусское диалектное пойти кумелем II Материалы и исследования
по русской диалектологии. I (VII). М.: Наука, 2001. С. 343-349.

5. Способы номинативного «остранения» исчезнувшего в русском языке //
Лингво-культурологические проблемы толерантности: Тез. докл. Междунар.
науч. конф. Екатеринбург, 24—26 октября 2001 г. Екатеринбург: Изд-во Урал,
ун-та, 2001. С. 138-140.

6. К вопросу о методике ономасиологического анализа семантического по
ля (на материале лексики русских народных говоров) // В.И. Даль и русская
региональная лексикология и лексикография: Материалы всероссийской науч
ной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения В.И. Даля. Яро
славль: Изд-во ЯЛТУ, 2001. С. 93-96.

7. Об одной номинативной параллели в лексике со значением пустоты и
исчезновения: ветер II Язык. Система. Личность. Языковая картина мира и ее
метафорическое моделирование: Материалы докладов и сообщений Всероссий
ской научной конференции 25—26 апреля 2002. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-
т, 2002. С. 107-111.

8. Севернорусское диалектное рында II Финно-угорское наследие в рус
ском языке. Вып. 2. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 2002. С. 36-44.

9. Рус. диал. на искун пойти, идти (пойти) хинью II Русская диалектная
этимология: Материалы IV Междунар. науч. конф. Екатеринбург, 22—24 октября
2002 года. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 2002. С. 106-109.

10. К анализу денотативного уровня концептуального поля «Исчезновение»
// Ономастика и диалектная лексика. Вып. 4. Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та,
2003. С. 85-95.

11. Зрительное и слуховое восприятие исчезновения (на материале русского
языка) // Психолингвистические аспекты изучения речевой деятельности. Вып.
1. Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2003. С. 63-76.

Подписано в печать 28.10.2003. Формат 60x84 1/16 Бумага для множительных аппаратов.

Усл.-печ. л. 1,5. Тираж 100 экз. Отпечатано на ризографе в ООО «Таймер-КЦ».

Работа выполнена на кафедре русской литературы XX века Уральского государственного университета им. А. М. Горького

Научный руководитель доктор филологических наук,

профессор Л. П. Быков

Официальные оппоненты доктор филологических наук,

профессор Ю. И. Минералов; кандидат филологических наук, доцент Т. Н. Якунцева

Ведущая организация Московский педагогический

государственный университет

Защита состоится « 10 » декабря 2003 г. в 11 час. на заседании диссертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Уральском государственном университете им. А. М. Горького (620083 г. Екатеринбург, К-83, просп. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета.

Автореферат разослан « 6 » ноября 2003 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор М. А. Литовская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Поэзия Булата Окуджавы, одного из самобытнейших русских поэтов XX века, основоположника нового поэтико-музыкального жанра - авторской песни, долгое время «не замечалась» литературоведением, несмотря на бурную полемику в прессе и упрочивавшееся с годами всенародное признание. Впрочем, и сам он скептически относился к стремлению филологов анализировать его творчество с целью понять, как из «трех бедностей Б. Окуджавы» (С. Лесневский) - слова, мелодии и голоса - рождается его «богатство» -неповторимое очарование его стихов-песен. Для самого поэта это означало -«разъять музыку на части», лишить творчество тайны.

Теперь, когда земной путь поэта окончен, наступило время глубокого и всестороннего осмысления феномена Булата Окуджавы. Появились обстоятельные издания его стихов и прозы, множатся мемуары о поэте (среди авторов - А. Володин, Р. Давидов, И. Живописцева). Критическое постижение его творчества, начатое рядом статей при жизни Б. Окуджавы (публикации С. Владимирова, Г. Красухина, 3. Паперного и др.), стало дополняться трудами научного характера (работы Г. А. Белой, В. И. Новикова, Р. Р. Чайковского и т.д.), в том числе и диссертациями (С. С. Бойко); ему посвящаются монографические очерки в вузовских учебниках литературы (Н. Л. Лейдерман, М. Н. Липовецкий). Тем не менее, говорить о том, что художественное наследие, оставленное этим мастером, осмыслено отечественным литературоведением в достаточной степени, не приходится. Этим обстоятельством и обусловлена актуальность настоящей работы.

Цель нашей работы - найти закономерности, лежащие в основе поэтики уникального художника XX века, ставшего кумиром нескольких поколений российской интеллигенции, приблизиться к пониманию природы его поэзии, представляющей собой органичный сплав, казалось бы, несочетаемых элементов - таких, как разговорность и напевность, сниженность и высокопарность, высокая поэтичность и «домашность». Отсюда вытекают соответствующие задачи: исследовать песенные и поэтические тексты патриарха авторской песни, выявляя, как взаимодействуют песенно-фольклорная и литературная составляющие поэтики Б. Окуджавы, а также обозначая в его лирике характерные особенности, присущие и авторской песне в целом.

Материалом исследования служат песенная и поэтическая лирика и

автобиографическая проза Б. Окуджавы, его ответы на вопросы слушателей во время выступлений разных лет, а также интервью, которые он давал корреспондентам отечественных и зарубежных периодических изданий.

Научная новизна диссертации состоит в том, что в ней сделана попытка системного рассмотрения взаимодействий лирики Б. Окуджавы с литературно-культурными контекстами предшествующей и современной ему эпох с целью выявления фольклорных и литературных основ его поэтики. С разных сторон и, по мере возможности, без политизированных оценок рассмотрены связи поэта с советской песней и низовым фольклором. Частично освещены параллели с библейскими текстами. Впервые поэтика Окуджавы сопоставлена с творчеством поэтов XIX века И. Мятлева и Л. Трефолева, поэтов XX века Ю. Левитанского и А. Межирова.

Впервые рассмотрены и проанализированы такие особенности стиховой системы Б. Окуджавы, как усложнение/упорядочение строфики и ритмики, обусловленное инвариантностью ритма музыкального, в частности, высказана идея о «пэонизации» двухсложных размеров в авторской песне.

Теоретическую и методологическую основу диссертации составляют труды ведущих ученых по теории и истории литературы: М. М. Бахтина, Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова, Ю. М. Лотмана, М. Л. Гаспарова и др., а также философские и культурологические работы Н. А. Бердяева, В. И. Проппа, Е. М. Мелетинского, К. Леви-Стросса.

Методика исследования опирается на историко-генетический и сравнительно-типологический подходы к анализу литературных явлений и, в частности, отдельных стихотворных текстов.

Практическое значение работы заключается в возможности использования результатов исследования в практике вузовского и школьного преподавания при изучении курса русской литературы XX века, а также в спецкурсах по творчеству Б. Окуджавы и авторской песне.

Апробация работы осуществлялась в преподавательской деятельности: при чтении курса «Русская литература XX века» в СУНЦ (лицее) УрГУ. Диссертация обсуждалась и на заседании кафедры русской литературы XX века филологического факультета Уральского государственного университета (октябрь 2003 г.). Отдельные аспекты диссертации были представлены в выступлениях на девяти научных конференциях (четырех - в

Москве, пяти - в Екатеринбурге), в том числе на Второй международной научной конференции «Булат Окуджава: его круг, его век», состоявшейся 30 ноября-2 декабря 2001 г. в Переделкине.

Структура и объем работы определяются логикой анализа, которая обусловлена значимостью тех или иных песенно-фольклорных или литературных явлений для формирования поэтического мира Б. Окуджавы, а также особенностями этого мира. Советская песня, задавшая некоторые стилевые доминанты жанра и высокий романтический настрой ранних стихов-песен; поэтика бытового романса, сформировавшая эстетические законы нового художественного мира; приемы стихосложения блатных песен и традиционного фольклора - взаимодействие этих поэтико-музыкальных жанров (определивших своеобразие лирики поэта) с творчеством Б. Окуджавы рассматривается в первой главе исследования. Русская классическая поэзия стала залогом сохранения и преемственности традиции, преемственности через преодоление -многообразные связи поэтики Б. Окуджавы с русской литературной классикой, диалог с ней являются содержанием второй главы. Творческое переосмысление «банальных» поэтико-музыкальных жанров вкупе с опорой на классическую поэзию привело к рождению оригинальной поэтической системы, ряд особенностей которой обсуждается в приложении к данной работе. Заключение подводит итоги проведенного исследования, а также определяет перспективы исследовательской работы по данной теме.

Общий объем работы - 211 печатных страниц, в том числе приложение -25 печатных страниц; список использованной литературы, включающий 211 наименований, - 12 печатных страниц.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Поэтику Булата Окуджавы следует определить как песенную. Специфика творчества Б. Окуджавы в том, что наряду с русской поэтической классикой одним из важнейших его источников являются фольклорные и полуфольклорные (авторские по способу создания и фольклорные по способу бытования) поэтико-музыкальные жанры: советская песня, бытовой романс, городской (блатной, дворовый, студенческий и т.д.) песенный фольклор -родовые признаки которых, обусловленные их обязательной актуализацией в пении, неизбежно входят как органическая составляющая в поэтику стихотворного текста.

2. В русской поэтической традиции Б. Окуджаву привлекала зыбкая грань
между высокой поэзией и ее фольклорным, «площадным» переигрыванием,
«донашиванием» в низовых жанрах - та грань, перейти которую долго не
решалась современная ему литература.

3.           Культурную роль Б. Окуджавы в русской поэзии можно определить как
медиацию   -   посредничество   между разными   литературно-культурными
эпохами,   противостоящими   установками   сознания,   высокой   поэзией   и
низовым фольклором.

СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

История вопроса рассматривается во введении, здесь же оговаривается понимание исходных понятий, используемых в работе.

Изучение любой конкретной поэтики представляет собой неисчерпаемую тему, включающую рассмотрение различных планов и уровней текста - от идейно-тематических до лингвистических. В связи с этим мы ограничились обсуждением лишь некоторых аспектов поэтики Б. Окуджавы, определяющих его творческий почерк и самобытность его мировосприятия.

Анализируя творчество Б. Окуджавы, мы обращаемся и к песенной, и к поэтической его лирике, так как придерживаемся мнения, что основы его «музыкальной» поэтики во многом заложены уже в его «просто» стихах - что было зафиксировано и литературной критикой 1960-х годов, которая заметила многие творческие находки Окуджавы, имеющие песенно-фольклорную природу, но поначалу оценила их как «плохую поэзию».

Таким образом, начальные суждения советской прессы о творчестве Б. Окуджавы были негативными, что во многом было связано с эстетической и идеологической оппозиционностью нового жанра по отношению к официальной культуре.

Вместе с тем на исходе 1960-х и в 1970-е годы появились литературно-критические и литературоведческие работы о поэзии Б. Окуджавы, авторы которых стремились объективно проанализировать это необычное явление и определить его место в современном литературном процессе, например, книга С. Владимирова «Стих и образ» (Л., 1968), статья Г. Красухина «То грустен он, то весел он...» (см.: Вопросы литературы. 1968. № 9), эссе С. Лесневского «Под управлением любви» (М., 1977).

После того как критиками и литературоведами очерчены контуры поэтического мира Б. Окуджавы в целом, логично обратиться к конкретным особенностям его поэтики. Насущная проблема, которая с очевидностью проступает на этом пути, - проблема истоков.

Первое литературоведческое исследование, существенная часть которого посвящена истокам творчества Б. Окуджавы, издано на немецком языке и принадлежит Е. Лебедевой: это книга «Приди, гитара, освободи меня: русская гитарная лирика в оппозиции» (Берлин, 1992). На примере творчества Б. Окуджавы здесь обозначены такие истоки жанра авторской песни, как «гусарская лирика» Дениса Давыдова, «русские песни» А. Дельвига, цыганский романс, а также советская массовая песня (правда, только как объект отталкивания и пародирования, что, с нашей точки зрения, далеко не исчерпывает вопроса).

Роли традиционного фольклора в формировании поэтики Б. Окуджавы посвящена одна работа - И. А. Соколовой «Фольклорная традиция в лирике Б. Окуджавы» (М., 1999). Спорность положений этой работы заключается в том, что «фольклорный настой» окуджавской лирики при внимательном рассмотрении нередко обнаруживает литературную подоплеку.

И это, разумеется, не случайность. Поэзия Б. Окуджавы, филолога по образованию, не могла не взаимодействовать с самыми разнообразными литературными явлениями, и указания на это эпизодически появлялись в печати, начиная с 1980-х годов. Кроме Е. Лебедевой, в книге которой в качестве литературных истоков окуджавской поэзии рассматривались произведения некоторых русских поэтов первой половины XIX века, переклички с поэзией Лермонтова отмечал Р. Чайковский в работе «Мой демон продолжает тосковать» (Магадан, 1999), о сближении с акцентным стихом Маяковского и романсовой поэтикой Блока говорил В. И. Новиков в статье «Тайна простых чувств» (см.: Литературное обозрение. 1986. № 6); о глубинных связях поэтических миров Пастернака и Окуджавы содержательно размышлял А. К. Жолковский в книге «Блуждающие сны и другие работы» (М., 1994).

Присутствию пушкинской традиции в творчестве Б. Окуджавы посвящены работы Г. Красухина, М. Поздняева, С. Бойко; сопоставлению поэзии Б. Окуджавы со стихами близких предшественников и современников - статьи 3. Паперного, В. Зайцева; о параллелях в творчестве Б. Окуджавы и

И. Бродского писали В. Куллэ и Е. Семенова.

Актуальность этой темы показала Вторая международная конференция «Булат Окуджава: его круг, его век» (Дом-музей Булата Окуджавы в Переделкине, ноябрь-декабрь 2001 г.), на которой были представлены содержательные доклады и велись горячие споры именно по этой проблематике. Тем не менее многие лакуны остались незакрытыми и по сей день.

И, наконец, к анализу конкретных особенностей поэтики Б. Окуджавы -тем, образов, поэтических приемов, художественного языка - филологическая наука только приступает.

В первой главе «Генеалогия песенности» рассматриваются песенно-фольклорные истоки лирики Б. Окуджавы: советская песня, бытовой романс, песни Великой Отечественной войны, блатная песня, бытовой фольклор.

Появившись как альтернатива официальной массовой культуре, авторская песня тем не менее есть «плоть от плоти» советской массовой песни, что справедливо в отношении как ее музыкальной, так и поэтической составляющей. Эта связь ясно прослеживается в поэтике ранней песенной лирики Б. Окуджавы.

Глубоко неправы были те первые критики Б. Окуджавы, которые считали авторскую песню жанром, чуждым советской культуре. В эпоху «оттепели», когда возникла общественная потребность в новом, объединяющем многих людей и не дискредитировавшем себя принадлежностью к официальному искусству жанре, появление авторской песни оказалось, в сущности, неизбежным именно благодаря тому, что этот жанр опирался на устойчивую, поддержанную советской культурой песенную традицию.

Нас в данном случае интересуют те черты советской песни, которые были восприняты поэзией Б. Окуджавы, сохранив узнаваемость. На метроритмическом уровне - это маршевость; на образном уровне - некоторые характерные реалии советских песен, на семантическом - оксюморонность поэтики.

Советские песни 1930-х годов тяготели к маршевой музыкальной схеме, которая и составила метроритмическую основу многих ставших популярными ранних песен Б. Окуджавы. В маршевой ритмике выдержаны «Сентиментальный марш» (1957), «Веселый барабанщик» (1957), «Король» (1957), припев «Комсомольской богини» (1958) и др.

К песням гражданской войны, пионерским, лирико-патриотическим песням советской эпохи восходят такие образы, как барабанщик, трубач, комиссары, комсомольская богиня, «мы» ранних песен поэта.

Такая своеобразная черта поэтики Окуджавы, как «оксюморонность», глубоко укоренена в советской песне, которая была оксюморонной и на глубинном уровне (с одной стороны, о должном пелось как о существующем реально, а страшная или неприглядная реальность вытеснялась в подсознание; с другой - песням на личные темы намеренно придавался социальный подтекст), и на уровне внешнем, музыкально-поэтическом (это выражалось в соединении в одном произведении ранее считавшихся несочетаемыми песенных жанров: например, марша с романсом, вальсом или частушкой; романса с городской пролетарской песней и т.д.).

Сформировавшийся в творчестве советских поэтов и композиторов-песенников в 1920 - 30-е годы прием социального «подтекстовывания» (термин Т. Чередниченко) песен на личные темы стал уникальным открытием советского песенного искусства. Вкупе с опытом поэтического социального подтекста, явленным в поэзии Н. А. Некрасова, эта традиция, зачастую в зеркально отраженном виде, была воспринята Б. Окуджавой и вообще авторской песней. На примере «Песенки о комсомольской богине» в работе показано, как оксюморонность в произведениях Б. Окуджавы выражается на идейном и поэтико-музыкальном уровнях.

Всеми исследователями творчества поэта отмечалось, что его песенную лирику пронизывает романсовая стихия. Образность и интонация романса, свойственные этому жанру лексика, синтаксис и произношение, характерные черты романсового хронотопа - по-своему преломляются в окуджавской лирике, и не только песенной, но и поэтической.

Б. Окуджава возрождает романсовую традицию воспевания любви. Но романс, как правило, чужд иронии, а окуджавские песни-романсы о любви все же окрашены иронией по отношению к себе и своему времени.

В лирике поэта романсовая утопия одновременно разрушается и создается заново на ином идейном и образном уровне. В песни-романсы о любви, обожествляющие женщину, вводятся снижающие образы и бытовые детали: так песни «Мне нужно на кого-нибудь молиться...» (1959) и «Тьмою здесь все занавешено...» (1960) от начала до конца построены на оппоциции

возвышенное/сниженное, предстающей в конкретизациях: чудесное/обыденное и божественное/человеческое, что является разрушением романсового мира, отвергающего любую заземленность. Но в то же время снижающие детали в поэтике Б. Окуджавы перестают быть снижающими, а становятся знаком возвышенного, его сущностной чертой (проявление все той же оксюморонности). Из этого качественного различия и рождается новая «утопия интимности в официализированном мире» (М. Петровский), не исключающая иронии и самоиронии, - романсовая и неромансовая одновременно.

Для стихов-песен Б. Окуджавы, как и для бытового романса, характерны адресация, императивность, символизация имени возлюбленной. Атмосфера доверительности в его произведениях достигается иными лексическими и интонационными средствами, чем в бытовых романсах, но такое родовое свойство романсового жанра, как диалогичность интонации, является сущностным для его песенной лирики.

При всех связях и параллелях бытовой романс является только одним из истоков, хотя и важнейшим, поэтики Булата Окуджавы. Обращение к этому презираемому советской культурой и несущему клеймо пошлости жанру было незаурядной эстетической смелостью. Именно смелостью и умением черпать из этого источника и было в немалой степени предопределено поэтическое новаторство Б. Окуджавы.

Восприятию романсовой поэтики способствовали и песни-романсы времени Великой Отечественной войны.

Особенности блатного фольклора - этих «песен протеста» по отношению к официальной культуре советской эпохи - отразились, в первую очередь, в метрике и ритмике (расшатанный «блатной» тактовик некоторых ранних песен; стихотворные размеры на основе адаптированного блатной песней кольцовского пятисложника), а также в образах и сюжетах (в «житийном» сюжете «Короля», в мотиве любви-измены, в образе матери).

Можно утверждать, что Б. Окуджава использовал в своем песенно-поэтическом творчестве множество разнообразных элементов поэтики блатных песен (много больше, чем традиционно признавала доброжелательная к поэту литературная критика), которые органично вошли в его ранние лирические произведения. Блатной фольклор, будучи неизбежным «музыкально-смысловым сопровождением» сталинской эпохи, просто не мог не соприкоснуться с

творчеством того, кто обладал таким чутким музыкальным и социальным слухом, как Б. Окуджава, и не сыграть важной роли в формировании его поэтического мира.

Традиционный фольклор склонил поэта к некоторым важным композиционным приемам: различным видам повторов, параллелизмов, употреблению постоянных эпитетов, а также подсказал ему ряд символических образов - таких, как ворон - символ смерти или мудрости, дорога - воплощение жизненного пути или судьбы.

Однако из приведенных в работе примеров видно, что «элементы фольклорной традиции» в поэзии Б. Окуджавы в ряде случаев могут оказаться восходящими к литературным источникам. По этой и по другим причинам, которых мы касаемся в диссертации в связи с вопросом о роли фольклорной традиции в лирике Б. Окуджавы, нам представляется оправданной осторожность, с которой Л. Шилов, С. Владимиров и другие исследователи говорят о сближении поэзии Б. Окуджавы с традиционным русским фольклором. Мы полагаем, что это сближение является в большой степени опосредованным, воспринятым через общеевропейскую культурную парадигму, к которой принадлежат и бытовой романс, и русская поэзия XVIII - XX вв.

Глава вторая «В диалоге с русской поэзией» раскрывает роль различных взаимодействий лирики Б. Окуджавы с русской классической поэзией. В поэтической классике его привлекали не столько магистральные ее пути, сколько «боковые ответвления» и «тихие тропинки».

Своеобразное преломление получили в его поэзии пушкинская традиция и пушкинский миф: окуджавский Пушкин - это «тихий» Пушкин, поэт «тихого» добра и «тайной свободы», а также творец волшебного мира детских сказок и мифологический персонаж.

Для поэтики Пушкина эпитет «тихий» не был основным или показательным. Но для нас важно то, что у него, начиная с раннего периода творчества, этот эпитет связывался с мотивами тайной свободы, любви, добра. Со всеми этими коннотациями эпитет «тихий» и перешел в лирику Б. Окуджавы. Именно этот эпитет, как нельзя более полно отвечающий всему поэтическому строю окуджавской лирики, был избран из всего многообразия отнюдь не «тихих» пушкинских эпитетов.

Мотивы чудесности и детскости в поэзии Б. Окуджавы неразрывно связаны друг с другом. Связаны они и с его «пушкинскими» стихами. Сказочность, чудесность свойственна всем «пушкинским» стихам Окуджавы. Как бы обыденно, на первый взгляд, ни начиналось стихотворение, чудо всегда свершается и, например, в сегодняшней будничной суете оказывается, что «Александр Сергеич помнит про всех».

Впервые сопряжение чудесности окуджавского поэтического мира с детскостью окуджавского взгляда определенно обозначил С. Рассадин (Но кто мы и откуда? // Юность. 1980. № 6), который охарактеризовал окуджавский поэтический мир как родственный миру сказки. А где сказка, там и детство -считает критик и в качестве примера приводит песню «Батальное полотно»: «Тут и в помине нет дотошного мастерства художника-баталиста. ...Это наивный, размашистый и крупный рисунок ребенка. ...Ни полутонов, ни подробностей - так видит ребенок» (С. 92).

М. Поздняев в эссе «Пушкин как Окуджава» (см.: Столица. 1994. № 19) пишет о детскости как о высшем (евангельском) идеале душевной красоты («Будьте как дети»), воспетом гениальным поэтом и достойном божьей милости («И впустила в царство вечно паладина своего»). Такую же детскость он находит и у Б. Окуджавы, хотя и не останавливается подробно на этом обаятельном свойстве окуджавского мировидения. Однако стихотворение «Приезжая семья...», выбранное М. Поздняевым для анализа, говорит само за себя:

На фоне Пушкина снимается семейство. Фотограф щелкает, и птичка вылетает. Фотограф щелкает, но вот что интересно: на фоне Пушкина! И птичка вылетает.

Интерпретации этого стихотворения-песни разными исследователями часто кажутся взаимоисключающими. С одним из толкований можно встретиться в давней статье Г. Красухина (Будьте высокими... // Юность. 1984. № 7), увидевшего в стихотворении высокий романтический смысл: «Одно только прикосновение к Пушкину вернуло им прежнюю детскую веру в торжество добра, в разумность мира, даже в то, что из объектива фотографа обязательно вылетит птичка. И вот, пожалуйста, - «птичка вылетает» (С. 98).

«Мы не можем не заметить, - возражает Г. Красухину С. Бойко (Пушкинская традиция в лирике Булата Окуджавы // Мир Высоцкого. М.,

1998. Вып. 2.), - что песенка не чужда музе Иронии... Пушкин здесь -фольклорный персонаж, чья жизнедеятельность может стать и сюжетом для поэтического рассказа» (С. 483).

Столь противоположные высказывания сходны в одном: в определении интонации стихотворения как фактически сближающейся с детской (хотя это и трактуется в одном случае как перевоплощение, а в другом - как лукавство).

Известны черты сходства между детским и мифологическим мышлением. Миф как область «первопредметов, перводействий, первовпечатлений» (Е. М. Мелетинский) во многом подобен миру ребенка. Интересно, что образ Пушкина во многих окуджавских стихах внешне соответствует мифологическому, расхожему восприятию жизни и творчества великого поэта.

Излагая мифологическую версию жизни Пушкина, Б. Окуджава занимает свою излюбленную «оксюморонную» позицию, представая одновременно и как фольклорный автор-простак (или автор-ребенок), и как ироничный и мудрый автор-интеллигент, который иронизирует прежде всего над собой.

В стихотворении «Ах, если б знать заранее, заранее, заранее...» (1980-е), подводящем некие итоги жизни и творчества, поэт называет главные качества, присущие, с его точки зрения, художнику, высшим воплощением которого предстает Пушкин.

В этом стихотворении образ великого предшественника дан с типично «окуджавскими» коннотациями: тихого, не напоказ, поэтического труда, необходимыми атрибутами которого являются терпение и вера; любви как добра; волшебства, восходящего к детской вере в чудо.

В «допушкинской» поэзии Б. Окуджаву интересовала анакреонтика Ломоносова и Державина - персонажи этой эпохи (например, ломоносовский кузнечик) представлены в его стихах.

Значительную роль в формировании окуджавской поэтики играют романтические образы «гусарской» лирики Д. Давыдова, а также восприятие романсового строя и разговорной лексики стихов И. Мятлева и Л. Трефолева.

Интерес Б. Окуджавы к поэзии Д. Давыдова представляется объяснимым и закономерным. Между поэтами существует глубокое родство. И интуитивное поначалу стремление к созданию песенно-поэтического жанра, и интерес в предшествующей поэзии к песенным формам - т.е. к формам малым, самими авторами признававшимся в качестве неосновных, незначительных,

«низких» - выдают родственность поэтических тяготений обоих поэтов.

Поле наибольшего сближения Д. Давыдова и Б. Окуджавы - стихи и песни, связанные с войной. Они несут на себе отблеск поэзии Д. Давыдова, основные мотивы которой глубоко переосмыслены, часто превращаясь в собственную противоположность. Так трансформировались образы его «Песни» («Я люблю кровавый бой») в «Старинной солдатской песне» Б. Окуджавы.

Другой поэт пушкинского круга, упоминавшийся Б. Окуджавой в числе любимых, - Иван Мятлев. «Кружковость» мятлевской поэзии, ее отмечаемая исследователями песенность, свободное использование поэтических штампов и водевильного юмора во многих стихах - эти особенности поэзии Мятлева оказались сонаправленными художественным поискам Б. Окуджавы.

Сближают мятлевскую поэзию с поэзией Б. Окуджавы и многочисленные прозаизмы, разрушающие условность поэтической лексики мятлевских элегий; стремление к поэзии общедоступной, построенной на введении в поэтические тексты стихии разговорного языка.

Следует отметить и сходство иронически-философского отношения обоих поэтов к суетному стремлению вскарабкаться по общественной лестнице как можно выше - речь идет о шуточном стихотворении Мятлева «Катерина-шарманка» и его окуджавском парафразе - «Песенке о несостоявшихся надеждах» к водевилю «Соломенная шляпка». Не случайно герою своего любимого и «потаенно» автобиографического романа «Путешествие дилетантов», исповедующему именно такой иронически-философский взгляд на значение подобной суеты в достижении истинного человеческого счастья, автор дал имя и поэтический талант Ивана Мятлева.

Наконец, еще один поэт XIX века (точнее - второй его половины), вызывавший интерес Б. Окуджавы, - Леонид Трефолев, демократ по убеждениям, верный последователь некрасовской традиции в русской поэзии.

И в социальной направленности творчества, и в приемах поэтики Трефолев прилежно следует за Некрасовым. Его можно назвать талантливым эпигоном классика. Тем не менее Трефолева, а не Некрасова Окуджава причисляет к своим любимым поэтам. По-видимому, причина кроется в том, что Б. Окуджаву интересовала именно та зыбкая, переходная черта между высокой поэзией и ее фольклорным, «площадным» переигрыванием, «донашиванием» в низовых жанрах на грани пародийности - та черта, которая ощущается в

поэзии и Мятлева, и Трефолева при всем, казалось бы, несходстве их поэтических принципов.

Демократизм поэзии Трефолева, сочувствие простому человеку, выраженное языком, близким к городским фольклорным жанрам - бытовому романсу и «чувствительным» городским песням, - оказались интересными и привлекательными для Б. Окуджавы. Следует отметить, что в русской культурной памяти Л. Трефолев остался, в первую очередь, тремя стихотворениями, превратившимися в песни и романсы: «Дубинушкой», «Песней о камаринском мужике» и «Ямщиком».

Итак, мы можем сделать вывод, что Б. Окуджаву интересовали в поэзии XVIII - XIX вв. не столько магистральные пути ее развития, сколько те явления, которые и самим поэтам-современникам, и потомкам представлялись или «пошлостью», или «пустяками», не стоящими внимания - а именно, поэтическая лирика песенного и романсового характера. Из этого «бросового» материала поэт умел извлекать подлинные эмоциональные движения и новаторские поэтические приемы. Именно об этой его способности однажды с восхищением сказал поэт Наум Коржавин: «Булат... подбирает то, что валяется у всех под ногами».

Если говорить о направляющих идеях, о мироощущении, вынесенном из погружения в поэтические миры XVIII - XIX веков, то это сплав романтического и сентименталистского мироощущений, глубоко созвучный поэтическому миру Б. Окуджавы.

Во второй главе устанавливаются связи и с литературным контекстом первой половины XX века, а именно с поэтикой Пастернака, Блока и Маяковского.

Б. Окуджава глубоко воспринял некоторые аспекты пастернаковской поэтики и, более того, пастернаковского мироощущения. Оба поэта являются посредниками (медиаторами) противостоящих друг другу установок сознания; в данном случае - это отрицание тоталитарной сталинской идеологии и одновременно сосуществование с нею в той или иной форме. Другая основа мироощущения, общая для обоих поэтов - отношение к творчеству. Мироздание для них синонимично творчеству и предстает садом, творцом которого является художник. В пастернаковской поэзии лежат истоки и некоторых ключевых для Б. Окуджавы образов (музыканта и музыки, обожествляемой возлюбленной,

«московского муравья»). Но назвать нашего современника последователем Пастернака было бы неверно. Их поэтические темпераменты совершенно различны. Бурный мир Пастернака не созвучен тихой окуджавской вселенной, стремящейся гармонизировать веселье и грусть. Различны по своей интенции и их поэтические интонации (интонация Пастернака «говорная»; интонация Окуджавы, несомненно, должна быть отнесена к «напевной»).

Если на глубинных уровнях обнаруживается сопряженность поэтических миров Пастернака и Окуджавы, то в отношении более внешних сторон окуджавской поэтики в ней можно найти множество точек соприкосновения с блоковской.

Творчество Блока, как известно, пронизано музыкальными интонациями. Вдохновение для создания своих «музыкальных» образов Блок черпал в низовой городской культуре, ее мелодиях и ритмах.

В сопоставлении поэтических систем Блока и Окуджавы наиболее интересна романсовая составляющая. Сравнивая «романсовые» приемы Блока и Окуджавы, мы ограничились сопоставлением интонации (из всех признаков поэтической «музыкальности» этот определен в литературоведении более или менее строго), т.к. интонация является важнейшим структурообразующим компонентом музыкальности в стихе.

Яркое «романсовое» свойство блоковской интонации (выраженное в синтаксисе) - наличие характерных «неправильностей» в построении фраз. Подобные аграмматизмы были отмечены и у Б. Окуджавы еще в 1960-е годы как «ошибки» - в полемике С. Куняева и Г. Красухина (см: Вопросы литературы. 1968. № 9). В этой связи мы хотели бы отметить, во-первых, родство - и эмоциональное, и грамматическое - окуджавских аграмматизмов с блоковскими (ср.: «Избрав назначенного друга, цветок роняет на полу» и «На углу у старой булочной комсомолочка идет»), а во-вторых, подчеркнуть их романсовую природу.

Созданию напевной «романсовой» интонации способствуют и образность, и особая лексика, и особое «романсовое» произношение. В диссертации проводится их сопоставление у Окуджавы и Блока, подтверждающее наличие преемственности «романсовых» поэтик.

Обращение к ритмам и языку улицы выводит нас к особенностям еще одной поэтической системы, смыкающейся с поэтикой Б. Окуджавы, -

системы Маяковского. Б. Окуджаву связывает с Маяковским прежде всего ритмика его ранних стихов, проникнутая революционно-романтической маршевостью.

Стихи Маяковского отличаются своеобразной музыкальностью, точнее было бы сказать, ритмичностью марша. Этот ритм более архаичен, чем романсовые ритмы Окуджавы, - но это музыкальный ритм, и интонация Маяковского, соответственно, более ориентирована на ритмико-музыкальную сущность стиха, чем, например, интонация Пастернака. Таким образом, по родовому признаку (по отношению к ритмико-музыкальной основе поэзии) Окуджава ближе к Маяковскому, чем к Пастернаку. Ритмы Маяковского существенно смягчены у Окуджавы, но все же узнаваемы во многих стихотворениях, примеры которых рассматриваются в работе.

Итак, в лирике Б. Окуджавы соединились в органичное целое элементы столь различных и в чем-то противоположных поэтических систем, как системы Пастернака, Блока и Маяковского. Яркая образность Серебряного века, романсовая лиричность Блока, маршевая ритмика Маяковского, «неслыханная простота» пастернаковской интонации в немалой степени способствовали становлению неповторимой песенной интонации Б. Окуджавы.

Во второй главе обсуждается и его поэтический диалог с поэтами-современниками: Б. Ахмадулиной, Д. Самойловым, Ю. Левитанским. Здесь проявилась такая черта, как поэтическая «коммуникабельность» Б. Окуджавы: каждому из адресатов он открывается особой стороной своей поэтической личности, в чем-то адаптируя свои стиховые приемы к поэтическому миру каждого адресата, вбирая характерные элементы поэтики своего «визави», а также отражая в той или иной форме (символической или полемической) его образ в своей поэзии. В этом диалоге прослеживаются те же закономерности, что и во взаимосвязях с поэзией предшественников. Высокий романтический звук ахмадулинского «камертона», музыкальные образы Ю. Левитанского и непременный «отрезвляющий» элемент, противостоящий песенности, -прозаичность интонации Д. Самойлова стали естественными обертонами окуджавской поэтики.

В приложении рассматривается своеобразие хронотопа и структура
образной системы поэтического мира Б. Окуджавы, анализируются ключевые
образы и мотивы его поэзии. Отдельно, на примере сопоставления

стихотворений Б. Окуджавы и А. Межирова, характеризуется песенная лирика с точки зрения стиховой организации текста, а именно - строфики, метрики и ритмики. Показывается определяющая роль музыкального ритма в структуре окуджавского стиха.

Путем анализа песенного и поэтического творчества этого уникального художника XX века выявлен ряд особенностей его поэтики, которые, как подытожено в заключении, частью являются выражением своеобразия его творческой индивидуальности, частью - присущи авторской песне в целом.

Поэзия Б. Окуджавы синкретична, в ней естественно соединились разнообразные стилевые и жанровые прообразы: песенные, фольклорные, поэтические. Рассмотрение песенно-фольклорных и литературных связей окуджавской поэтики позволяет утверждать, что, настаивая на единстве всей своей лирики (нет песен, а есть стихи, которые иногда превращаются в песни), поэт руководствовался пониманием действительной глубинной тождественности ее природы: песенность - это сущностное свойство его поэтики, вне зависимости от того, реализовался ли конкретный текст как песенный.

Анализ песенных и поэтических истоков поэтики Б. Окуджавы показал, что «феномен Булата Окуджавы», чуждый и неизвестно откуда взявшийся - как считали многие в 1960-е годы, - оказался глубоко укорененным в отечественной культуре, а его появление во время «оттепели» было столь органичным, сколь и закономерным.

Исследование составляющих окуджавской поэтики позволяет сделать еще один вывод, уточняющий жанровое определение авторской песни. Музыкальная стилистика авторской песни ограничивается кругом тех же песенно-фольклорных жанров, о которых шла речь в связи с ее поэтической составляющей, т.е. жанров, укорененных в русской традиции музицирования. Здесь проходит одна из разграничительных линий между авторской песней и рок-поэзией, преимущественно ориентированной на западные песенно-фольклорные образцы.

Системное рассмотрение взаимосвязей окуджавской поэтики с разнообразными песенно-фольклорными и литературными явлениями позволило установить, что диалогичность в широком смысле: и как литературный прием, и как проявление поэтической «коммуникабельности» в процессе установления контакта со слушателями и читателями, как диалог с самим собой в попытке

примирить противостоящие установки сознания или разнородные культурные явления, наконец, как диалог с предшествующей и современной литературно-культурными эпохами - иными словами, диалогичность как устремленность к гармонии является существенным свойством исследуемой поэтики.

И, наконец, рассматривая особо пристально песенную лирику, мы выявили ряд характерных черт стихосложения Б. Окуджавы, выражающих песенную природу его поэзии. Установлено, что при тенденции к усложнению строфики и метрики песен Б. Окуджавы (по отношению к его «непоющимся» стихам) одновременно прослеживается тенденция к упорядочению строфической и ритмической организации песенных текстов. Строфа строго выдерживается на протяжении всего произведения, а поэтический ритм стремится к повторению ритма музыкального, который является инвариантным. Это приводит к появлению устойчивого альтернирующего ритма и, как следствие, к «пэонизации» двухсложных размеров. Таким образом, специфика песенных стихов не может быть описана в рамках только силлабо-тонической теории стихосложения, без учета их музыкально-ритмической составляющей.

Перспективы работы по этой теме очень широки. Ни в нашем, ни в других исследованиях фактически не затронуты европейские источники поэтики Б. Окуджавы: поэзия Киплинга, Бернса, Беранже, польских поэтов, французский шансон. Ждет своих исследователей обширная тема поэтических переводов Б. Окуджавы с грузинского, испанского, иврита и возможного влияния переводимых произведений на собственное творчество переводчика.

Только начато изучение конкретных проблем поэтики, в частности стихосложения Б. Окуджавы, с одной стороны - представляющих самостоятельный интерес, с другой - открывающих возможности дальнейшего исследования жанровой природы авторской песни.

По теме диссертации опубликованы следующие работы:

1. «Под управлением любви...»: Об одном архетипе в песенной лирике
Б. Окуджавы // Мир Высоцкого: Исследования и материалы. М., 1999. Вып. 3.
Т. 2. С. 424-429.

2. Мама в творчестве Б. Окуджавы: Образ и прототип // Русская женщина-3. От
кухарки до музы: Женщина в культуре: Материалы теоретического семинара.
Екатеринбург, 2000. С. 10-14.

3. Булат Окуджава - переводчик Иммануила Римского // История.
Обществознание. Искусство. Филология: Материалы научно-практической
конференции. Екатеринбург, 2000. С. 95-97.

4. Поэтический мир Булата Окуджавы: Материалы к уроку // Проблемы
литературного образования школьников: Материалы VI зональной научно-
практической конференции «Филологический класс: наука - вуз - школа».
Екатеринбург, 2000. Ч. 1. С. 129-131.

5. Об одном опыте Б. Окуджавы-переводчика // Русская литература:
национальное развитие и региональные особенности. Дергачевские чтения-
2000. Екатеринбург, 2001. Ч. 2. С. 15-18.

6. Взгляд сквозь героя: Об «окуджавском цикле» Беллы Ахмадулиной //
Толерантность в условиях многоукладное™ российской культуры:
Гендерный конфликт и его репрезентация в культуре: Материалы научной
конференции. Екатеринбург, 2001. С. 8-12.

7. Авторская песня как стихотворная форма // Мир Высоцкого: Исследования и
материалы. М., 2001. Вып. 5. С. 550-668.

Научный консультант:

доктор филологических наук, профессор В. В. Эйдинова

Официальные оппоненты:

доктор филологических наук, профессор Ю. Б. Борев доктор филологических наук, профессор М. П. Абашева доктор филологических наук, профессор Н. П. Хрящева

Ведущая организация:

Новосибирский государственный педагогический университет

Защита диссертации состоится 10 декабря 2003 г. в 10.00 часов на заседании диссертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Уральском государственном университете им. А. М. Горького (620083, Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комната 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. А.М.Горького

Автореферат разослан «__ » октября 2003 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор М. А. Литовская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность исследования.

Изучение формообразовательных процессов, характерных для переходных периодов в развитии художественного сознания, является одним из продуктивных направлений современной литературной науки. Конец XX столетия предстает и завершением определенного литературно-культурного цикла, и существенной его трансформацией и переустройством. Сегодня переход от одной культурной парадигмы к другой осуществляется не столько через «сдвиги» и «сломы», сколько через «перетекания» и модификации художественных форм и конструкций. И хотя изнутри культурно-художественной ситуации вряд ли возможно помыслить, а тем более адекватно запечатлеть ее результат, в диссертации предпринимается попытка обозначить те формотворческие тенденции, которые выявляют специфику современного этапа литературной эволюции.

Теоретическое исследование стремительно меняющейся русской литературы конца XX века - задача весьма сложная, но вместе с тем - перспективная и увлекательная. Летопись современной литературы создают многие авторы, среди них - А.Немзер и А.Латынина, А.Марченко и И.Роднянская, Н.Иванова и А. Генис, и этот ряд можно продолжать и продолжать. В последние годы появляется ряд исследований, прямо нацеленных на изучение современного литературного процесса в историческом и в теоретическом аспектах. Помимо трудов А.Синявского, Г.Белой, М.Чудаковой, это новаторские исследования М.Эпштейна «Парадоксы новизны» (1988) и «Постмодерн в России» (2000) и учебное пособие Н.Лейдермана и М.Липовецкого «Современная русская литература» (2001), непосредственно обращенные к русской литературе последних десятилетий. Назовем также книги Г.Нефагиной «Русская проза второй половины 80-х - начала 1990-х годов» (1998), И.Скоропановой «Русская постмодернистская литература» (1999), А.Большева и О .Васильевой «Современная русская литература (1970-1990-е годы)» (2000), О.Богдановой «Современный литературный процесс» (2001). Особую ценность для реферируемой работы представляет монография М.Абашевой «Литература в поисках лица» (2001), в которой рассматривается чрезвычайно актуальная для литературы наших дней проблема формирования авторской самоидентичности, проявляющаяся в поэтике современной прозы и в ее концептуальном наполнении. Знакомство с названными исследованиями открывает их знаменательное совпадение в определении главных составляющих современного литературного процесса. Речь идет об «опородержа-щих» именах и произведениях, а также о фундаментальной для движения художественного сознания идее стилевого диалога современной и классической литератур.

Научная новизна представленной диссертации состоит в самом материале исследования (в обращении к малоизученной, вследствие ее хронологической близости к современности, прозы 1980-1990-х годов), а главное - в попытке обозначения тех формотворческих тенденций, которые определяют художественную специфику современной литературы. Последнее обусловило необходимость определения наиболее адекватных подходов для решения проблемы трансформации ли-

тературно-художественных форм и литературной эволюции в целом. Понятие «стиль», как утверждается в работе, более чем какое - либо иное («направление» или «течение», «метод» или «жанр») соответствует задаче анализа переходных явлений в искусстве. Избирая, соответственно, в качестве доминирующей методику стилевого анализа текста, диссертант строит концепцию работы и формулирует выводы, рождающиеся в результате наблюдений над живым бытованием современной литературы.

Условия и предпосылки возникновения нетрадиционной литературы конца 1980-1990-х годов складываются в недрах литературного процесса 1960-1970-х годов. Вызревание органичных для нее форм и конструкций происходит постепенно и питается открытиями не только литературного (В.Астафьев, В.Быков, Ю.Трифонов, В.Шукшин) сознания, но и - в известной мере - гуманитарного сознания предшествующего времени (Ж-Ф.Лиотар, Ж.Лакан, Р.Барт, Ж.Деррида, Ю.Кристева), вследствие чего пафосом литературы конца века становится серьезная интеллектуальная работа.

Пребывая в мощном поле культурно-художественной традиции ХГХ-ХХ вв., современная литература одновременно дистанцируется от нее, вступая в напряженный диалог с культурой последних столетий. Необходимая явлениям искусства художественная целостность приобретает таким образом парадоксальный характер, соединяя в себе контрастные, нередко взаимоисключающие стороны художественного формирования мира. Так, обновление литературы последних десятилетий в значительной степени осуществляется за счет активного сопряжения интенций классики - с интенциями иного (казалось бы, чуждого ей) художественного опыта, благодаря чему складываются художественные феномены, эклектичные и по генезису, и по сущностным своим свойствам, однако в ряде случаев - весьма значительные по своим художественным результатам. По мере усвоения литературой «инокультурного» материала осуществляется ее переконструирование, реализующееся отнюдь не мирно и гармонично, но конфликтно и драматично. Думается, что именно в силу противоречивости фактов литературы конца XX века (не укладывающихся в рамки постмодернистской ее концепции) в критике 1990-х годов зазвучали голоса о характерном для современной литературы сближении тенденций постмодернизма и реализма и о формировании нового типа поэтики, ей свойственной. Современной филологической науке подобное сближение видится процессом, характеризующим становление нового типа культурного сознания и новой парадигмы художественности, получающего разные наименования: неотрадиционализм (И.Тюпа), постреализм (Н.Лейдерман), трансметареализм (Н.Иванова) и др. Интегрирование в литературе противоположных эстетических тенденций совсем не обязательно завершается явлением синтеза - в гегелевском смысле слова. Реальный литературный процесс включает в себя множество творческих «линий», которые, «вслушиваясь в голоса» разных литературных эпох, манифестируют свою связь (или разрыв) с самыми разнородными и разновременными традициями. Взаимодействуя между собой на пограничном литературном пространстве, разные тенденции создают относительно устойчивую, способную к развитию художественную целостность.

Основное русло движения современной русской прозы в сфере поэтики определяется в представленной диссертации категорией «эклектика», чем отвергается инерция однолинейного и догматического мышления, закрепившего за этой категорией лишь негативные коннотации, между тем как «eklektikos» (греч.) означает «выбирающий». Говоря об эклектике как стилевом принципе новой литературы, автор диссертации имеет в виду особое многообразие и широту специфического для современной прозы формостроения. Действительно, выбор притяжения или отталкивания, избирательность как акт свободы (и даже вызова) в общении с традицией и современностью определяют лицо словесности последних десятилетий XX века. Эклектика как стилевой закон текста, обнажая существенные черты его поэтики, выявляет вместе с тем отношения текста с внетекстовой реальностью и позволяет говорить о сложном взаимодействии в нем таких формально-содержательных антиномий, как мифологическое - экзистенциальное, быт - бытие, рациональное - иррациональное, диалогизм - антидиалогизм, психологизм - антипсихологизм и т.д.

Изучая феномен встречи разных эстетических кодов в литературе 1980-1990-х годов, диссертант ставит задачу - рассмотреть и описать происходящие в прозе конца XX века формотвор-ческие (формообразовательные) процессы, показать их стилевые проявления, наметить существенные для этого «материального хранилища» литературно-художественного смысла качества. Реализация поставленной задачи требует анализа механизмов взаимодействия традиционных и новых формообразовательных тенденций на разных уровнях поэтики современной литературы:

- словесном (с акцентом на таких признаках речевой формы прозы, как лексический коллаж,
экспансия в художественный текст разговорного синтаксиса, метафоризация и варьирование спо
собов организации современного повествования);

- персонажном (со вниманием к новой концепции человека в современной прозе и анализом
наиболее существенных форм и способов изображения его внутреннего мира, жизни души и соз
нания);

- жанровом (с поворотом к трансформациям архаических и классических моделей прозы, к их
модификациям в творчестве прозаиков последних десятилетий XX века).

При изучении каждого «среза» формостроения современной литературы, увиденного в его динамике, диссертант стремится открыть содержательный план «конструктивного основания» рассматриваемых художественных текстов. Работа нацелена на выявление типологических образований литературно-художественных форм, а также исторической логики развития речевых, психологически-аналитических, жанровых их проявлений, поэтому для текстуального анализа избираются именно те произведения, в которых эти модели и их логика выражают себя с наибольшей очевидностью.

Материалом (объектом) диссертационного исследования является «малая проза» (рассказы и повести) трех значительных прозаиков современности: В.Маканина, ЛЛетрушевской и В.Пелевина. Выбор этих имен видится достаточно репрезентативным как в художественно-эстетическом, так и в хронологическом аспектах (можно добавить - и в поколенческом, и в ген-дерном). Творчество В.Маканина, Л.Петрушевской и В.Пелевина важно для понимания разно-

уровневого художественного и интеллектуального ландшафта эпохи и может быть обозначено как «едино-различимое» целое (Ю.Лотман), которое представляет собой русская проза конца XX века.

Особое место Владимира Семеновича Маканина (р. 1937) среди других писателей его поколения определяется отчетливо внеидеологическим и более того - экзистенциальным характером его прозы (об этом пишут Л.Аннинский, А.Генис, Н.Иванова, И.Роднянская, И.Соловьева, В.и С. Пискуновы и др.). Актуальность исследования зрелого творчества Маканина подтверждается также возросшим в последние годы числом диссертационных работ, ему посвященных. Проза Маканина, по мнению авторов этих исследований (С.В.Переваловой, С.Ю.Мотыгина, Т.Ю.Климовой, Т.Н.Чурляевой), строится вне известных в науке жанровых моделей, с опорой на интуицию и движение свободной мысли художника, развертывающейся в формах метафорических и притчевых. Оставаясь верным своей художественной стратегии, писатель продолжает поверять алгеброй (строго выстроенным текстом) дисгармонию (абсурдность, иррациональность) мира, двигаясь по пути поисков «формулы бытия», его пафоса и смысла. Решая ту или иную творческую задачу, он «математически» точно конструирует мир своей прозы, строит сюжет, формирует персонажей, «доказывая» самую важную для него «теорему» - о смысле индивидуального бытия человека.

Мир прозы Людмилы Стефановны Петрушевской (р. 1938), первоначально воспринимавшийся критикой и читателями как сниженный, натуралистический, сегодня оборачивается высокой литературой. Петрушевская творчески перерабатывает эстетические мифологемы и критического реализма, и соцреализма, и постмодернизма, формируя свое свободное, трагическое слово о мире. Если в зарубежной славистике (Дж.Волл, Х.Гощило) превалируют мифологический и психоаналитический подходы к анализу поэтики Петрушевской, то в отечественной критике и литературоведении 1990-х ее прозу предпочитают рассматривать в координатах экзистенциального сознания и в свете «поэтики обытовленных мифологем». Мы имеем в виду работы авторитетных отечественных критиков, среди которых - А.Барзах, СБочаров, М.Васильева, И.Дедков, Н.Иванова, Т.Касаткина, О.Лебедушкина, М.Липовецкий, О.Славникова, С.Семенова, М.Ремизова, Е.Шкловский и др. Назовем также первые диссертационные исследования, открывающие путь научного изучения феномена Петрушевской - Г.Г.Писаревской и Ю.В.Серго.

Успех и популярность Виктора Олеговича Пелевина (р. 1962) приходится на последнее десятилетие XX века: из начинающего автора авангардной прозы он превращается в одного из самых читаемых современных писателей, его книги переиздаются в России, активно переводятся за рубежом. Вокруг произведений Пелевина постоянно вспыхивают споры: одни критики определяют его творчество как апофеоз масскульта (П.Басинский, А.Немзер, Вл.Новиков), другие считают писателя одним из лидеров постмодернистской литературы (А.Генис, Д.Бавильский, Д.Быков, М.Липовецкий, М.Эпштейн). Проза Пелевина заслуживает внимания и как художественно продуктивное явление современной словесности, и как успешный коммерческий проект, и как факт качественно новой - «сетевой» - литературы. Стремясь дать оценку этому явлению в русле исследования формотворческих процессов в русской словесности конца XX века, диссертант подчеркивает и педагогическую целесообразность изучения прозы Пелевина. В практике вузовского и

школьного преподавания литературы обращение к его произведениям дает возможность активизировать интерес студентов и старшеклассников к новым книгам и авторам, а также совершенствовать навыки анализа индивидуального стиля писателя посредством метода стилевого погружения в текст - от его структуры к его смыслу.

Методология исследования. Изучение разнонаправленного движения полицентрической литературы современности диктует необходимость комплексного подхода к художественным текстам, предполагающего свободу выбора принципов и приемов их анализа. В современной науке наблюдается плодотворная тенденция синтеза собственно литературоведческих и лингвистических подходов, осуществляемых в рамках «филологического анализа». Поэтому, наряду с идеями и концепциями ведущих русских филологов (М.Бахтина, В.Виноградова, Ю.Лотмана), а также

- сегодня работающих исследователей (Ю.Борева, В.Топорова, Б.Успенского), наряду с
представлениями и идеями отечественных (С.Аверинцев, В.Лосский, М.Мамардашвили) и зару
бежных (Э.Гуссерль, М.Хайдегтер, Р.Барт) философов, настоящее исследование активно опирает
ся на достижения современной лингвистики и стилистики текста (работы Н.Арутюновой,
Ю.Караулова, Н.Кожевниковой, Н.Купиной), а также на труды по экзистенциальной и архетипи-
ческой психологии (В.Петровский, Дж.Хиллман, С.К. Холл) и по теории искусства (музыки, жи
вописи, кино, телевидения, мультипликации). Междисциплинарный синкретизм и методологиче
ский плюрализм представляется не только неизбежным, но и необходимым при анализе культур
ной и собственно художественной динамики. Среди многих научных оснований особенно близки
ми реферируемому исследованию предстают идеи философско-эстетической школы М.Бахтина -
А.Лосева и «морфологическая» традиция отечественного литературоведения, ведущая начало от
АЛотебни и А.Веселовского - к формалистам (В.Шкловский, Ю.Тынянов) - и к Тартуской школе
Ю.Лотмана. На развитии идей Бахтина и Тынянова выстраиваются научные представления многих
современных исследований литературы и, в частности, идея стилевого переустройства сложив
шихся литературных форм, разрабатываемая В.В.Эйдиновой¹.

Теоретическое значение диссертационной работы видится в следующем:

- в утверждении категории стиля в качестве ведущего принципа, организующего художествен
ную целостность, вбирающую в себя множество эстетических импульсов и установок;

- в осмыслении явлений и категорий «рубежное сознание», «эклектизм», «синкретизм» для опре
деления эстетического своеобразия литературы конца XX века;

- в обосновании соотношения понятий «речевые формы» и «стиль» (речевые формы в качестве
основного предмета стилевого анализа);

- в рассмотрении концепции человека (человек-стереотип, человек-архетип, «закрытый» человек,
виртуальный субъект) и форм его изображения в современной литературе;

- в выяснении природы современного жанрового мышления, демонстрирующего движение жан
ровых конструкций в сторону их скрещивания и варьирования.

¹ См.: Эйдинова В. «Антидиалогизм» как стилевой принцип «русской литературы абсурда» 20-х — начала 30-х годов (к проблеме литературной динамики) // XX век. Литература. Стиль. Стилевые закономерности русской литературы XX века (1900-1930 гг.) II вып. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 1996. С.7-23.

Практическая значимость предпринятого исследования состоит в непосредственном использовании его материалов в практике чтения вузовских курсов по современной литературе. Основные идеи и выводы диссертации могут быть привлечены для разработок в области истории литературы XX века, исторической поэтики и теории стиля.

Апробация работы осуществлялась в ходе проведения спецпрактикума по стилевому анализу текста и чтения спецкурса по современной литературе в Челябинском государственном педагогическом университете, а также в докладах и выступлениях автора на международных и всероссийских научно-практических конференциях в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Перми, Ставрополе, Томске, Омске, Магнитогорске и Челябинске. Основные положения диссертации отражены в 25 публикациях, по теме диссертации опубликована монография - «Современная проза: конструкция и смысл (В.Маканин, Л.Петрушевская, ВЛелевин)» М., 2003.

Поставленная задача - дать «стилевой срез» рассматриваемого материала, обозначив формо-творческие тенденции в прозе конца XX века и прочертив «силовые линии» движения художественных моделей и конструкций - предопределяет структуру диссертации. Выстраивая ее, автор отказывается от монографического принципа исследования творчества названных писателей, открывая в каждой главе выход к конкретным проявлениям литературно-художественной формы. В сфере исследовательского внимания оказываются процессы, происходящие в современных речевых моделях (Первая глава), в формах изображения человека, в пространственно-временных и сюжетных образованиях (Вторая глава), в жанровых конструкциях, рассматриваемых в их модификациях и динамике (Третья глава). Диссертацию завершает заключение, в котором формулируются основные выводы исследования. Библиографический список включает 397 источников.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении аргументируется актуальность работы, формулируются ее задачи, здесь же обосновываются понятия формы, стиля и стилевой эклектики. Конец века в художественной литературе - в прозе, в частности, - это время поиска нового художественного синтеза, который ведется в широком диапазоне возможностей современного искусства слова. Главный импульс духовного освобождения литературы 1980-1990-х годов смещается в область разнопланового формотворчества. Максимальная раскрепощенность и внутренняя свобода литературы этого периода находят воплощение в поэтике ее текстов, что проявляется и в частом отказе от канонов и метанарра-тивов, и в радикальном плюрализме, и в дерзком экспериментировании. Главным предметом внимания и изучения в сфере словесно-художественного творчества конца XX века снова становится форма как «организующий его принцип» (Б.Эйхенбаум), как «структурно-стилевой принцип» (В.Эйдинова). В талантливых литературных текстах наших дней форма словесного выражения направлена не только на передачу реальности (реальности сознания, в первую очередь), но и на самое себя, на собственное конструирование и совершенство, позволяющее в самой речевой форме литературы ощущать прекрасное.

Первая глава диссертации («Речевые модели в прозе конца XX века») показывает, как интенсифицируется в современной прозе сама повествовательная форма, как усиленно раздвигается семантическое поле художественного слова и как многообразно и противоречиво осуществляется активное проникновение разговорной стихии в художественную сферу. Вследствие этих процессов в новейшей литературе возникают сверхсложные, гибридные языковые формы, в которых литературное и «мифологизированное» слово оказывается включенным в слово разговорное, диалогическое, просторечное, даже жаргонное, и этот контрастный речевой план делает особо зримыми рождающиеся в «пограничной» зоне новые речевые модели. В первом разделе главы («О некоторых тенденциях в сфере современных речевых форм») проясняется влияние на динамику речевых моделей самого характера современной действительности, типа сегодняшнего сознания и выражающего его языкового мышления. Характерной чертой словесной формы русской литературы конца XX века становится своеобразная «смещенная» лексика, точнее, ее нетрадиционное употребление, заключающее в себе возможность речевого, а, следовательно, - смыслового выбора. «Колеблющееся» существование слова ретранслирует колеблющееся состояние человека (состояние как «сознание-переживание»), особо активно передаваемое художественной литературой. Обостренно-контрастное формирование слова и, в частности, его лексической сферы, становится сегодня лингвистической реальностью, возведенной в ранг литературного языка опытом современных художников слова, представляющих разные стилевые тенденции, но сближенных в своей словесно-эстетической ориентации (ЛЛетрушевская и В.Пелевин, В.Маканин и Т.Толстая, В.Пьецух и Н.Садур, Ю.Буйда и Л.Улицкая).

Основными способами словесного моделирования авторской картины мира в современной прозе выступают концептуализация ключевых слов-образов и метафоризация повествования («матричная» метафора «спуска - погружения» - Маканин, варьирующаяся метафора «обуженно-сти», «окольцованности» - Петрушевская, «тривиально-призрачная» метафора «тупика» - Пелевин). Метафора (понимаемая в широком смысле слова) из сугубо стилистического средства превращается в важнейший компонент современного литературно-художественного мышления. Наиболее продуктивными остаются вполне традиционные метафорические модели: дома, пути, пространства, родства, а также зооморфные и физиологические метафоры. Однако «старые» модели наполняются содержанием, соответствующим духу новой - противоречивой, переломной эпохи конца XX столетия. «Зеркало современных концептуальных метафор» (А.Чудинов) отражает свойственные современному человеку представления об утрате целостности бытия, об экзистенциальном кризисе, проявляющиеся в метафорах или замкнутого пространства (лабиринт, круг, западня, коридор, колодец, тоннель, лаз), или - смутного времени и сознания (тьма, мрак, сумерки, побег, полет, сон, глюк).

Речевые модели, несущие на себе печать сегодняшнего сознания, характеризуются снятием запретов, смешением речевых стилей, вследствие чего наблюдается нарастающая подвижность границы между книжно-письменным и разговорно-устным общением. Потребность современной словесности в заостренной экспрессивности речевых форм вызывает широкий приток простореч-

ных, жаргонных, диалектных элементов, в результате чего происходит «оразговоривание» книжных текстов. Устная речь перемещается с периферии в центр художественного внимания, что выражается в тексте экспансией приемов разговорного синтаксиса. Анализируемые в диссертации произведения говорят о насыщенности, даже перенасыщенности повествовательной формы современной прозы внелитературными оборотами, придающими ей характер коллажности, эклектичности (и отсюда - ироничности и редуцированности), который выражает ее концептуальную устремленность к естественности, раскованности и свободе самовыражения как высшей ценности человека, живущего в «эпоху масс». И в то же время этот «разговорный» характер прозы открывает едва ли не самую важную (в плане литературной эволюции в целом) сторону проблемы, о которой писал Ю.М.Лотман: «Всякое "приближение к разговорности" в гораздо большей мере сигнализирует о неудовлетворенности писателей "условностью" предшествующей литературной традиции, чем представляет собой натуралистическое воспроизведение "сырой" речи»².

К особенностям современной прозы следует отнести и особое синтаксическое ее строение, сказывающееся в значительном увеличении свойственных ей безличных форм, вызванном существенными изменениями в сегодняшних представлениях о мире и месте человека в нем, позиции личности вообще и собственной личности, в частности. С релятивным характером современного сознания, воплощаемым словесностью конца XX века, оказывается связанным и повышение функции модальности в ее речевом строе. Как показывает анализ большого количества современных текстов, модальность акцентирует вариативность и предположительность в изображении происходящего и авторской его интерпретации. Соответственно, в создании новых речевых моделей в прозе последних десятилетий немаловажную роль играет и стилистически окрашенная пунктуация. Стремление запечатлеть многообразие неиерархизированного мира, показать равнозначность его предметов и сущностей предопределяет явное предпочтение сочинительной связи, или паратаксиса (греч. parataxis - выстраивание рядом, сочинение предложений), графически передаваемого запятыми. В этом смысле замечателен синтаксический план прозы ЛЛетрушевской, где нанизывание подробностей, их «приращения», передают впечатление пестроты и обыденности окружающего мира и одновременно - значимости его «мелочей» и «сора», внутри которого складываются человеческие судьбы. Насыщенность современной прозы «мелочами» мотивируется двумя -противоположными - основаниями. Первое из них - преимущественная направленность внимания сегодняшних художников к приватной сфере жизни, состоящей из бесконечного множества малых ее компонентов. Второе - отсутствие доминирующей, собирающей распавшийся на куски мир «силы», иначе - отсутствие конструктивного начала, цементирующего художественное сознание рубежной эпохи.

В отличие от «запятой», знак «тире» в современных текстах выражает акцент на существенном, главном, толкуемом часто как экзистенциальный выбор. «Формульный» характер конструкций с этим знаком представляется драматической, нередко почти безнадежной попыткой «ухватить» сущность явлений, дать словесное определение утратившим свое смысловое «ядро» поняти-

' Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М., 1970. С. 106.

ям и категориям. Противоположную смысловую роль исполняет двоеточие: оно фиксирует много-предметность, разноголосицу и пестроту в подаче картины мира, ее переполненность всевозможными связями, соотношениями и переходами. Синтаксическим синонимом двоеточия нередко выступают скобки, частотность употребления которых заметно возрастает в современных текстах. В частности, в произведениях Маканина скобочное оформление сильно и эффектно подчеркивает смысловое наполнение изображения. Посредством скобочных записей писатель вносит в текст ту информацию, которую он считает необходимой для наиболее адекватного понимания созданной картины. Они (эти включения) придают повествованию смысловую насыщенность и определенность, не нарушая его лаконичности и не утяжеляя его.

Отмеченные в ходе нашего анализа нетрадиционные синтаксические модели, в том числе, гибридные синтаксические формы (несобственно-прямой диалог, несобственно-косвенный диалог, удвоенная косвенная речь), также связаны с энтропийным и интровертивным характером художественного сознания и выражают спонтанность и саморефлексию прозы конца XX века. Эстетика ее речевой формы определяется пафосом нового типа общения автора с реальностью - максимально свободного, внеиерархического. Не случайно проза XX века демонстрирует самые разнообразные метаморфозы нарративных структур. Их затруднительно свести к известным в литературоведении типам: монологическому и полифоническому (М.Бахтин), фразеологическому (Г.Мосалева), свободному косвенному дискурсу (Е.Падучева), персональному стилю (Ю.Манн). Недавние исследования в этой области демонстрируют тенденцию к раздвижению границ повествовательных форм, открывают новые, нетрадиционные, чьи признаки - «повествование с подвижным горизонтом» (М.Дрозда), «варьирование, соотношение, возникновение осложненных форм организации повествования» (Н.Кожевникова). Иначе говоря, в современной прозе мы сталкиваемся с постоянным смещением позиций, с которых ведется рассказ, и поэтому важной тенденцией прозы конца XX века видится двуединый, двунаправленный процесс объективации повествования рассказчика и субъективации авторского повествования - центростремительный по сути и оксю-моронный по форме, выражающий ситуацию максимального сближения (не отождествления, но именно сближения) образа Автора и образа рассказчика, другими словами - утверждения нового (смешанного) объектно-субъектного способа организации повествования.

Так, в «Голосах» В.Маканина повествование подвергается постоянной перемене его ракурса: от субъективного (форма 1-го лица, когда повествователь является свидетелем и участником событий) - к сложно опосредованной форме 2-го лица (где автор находится в состоянии постоянного сближения-удаления по отношению к образу «человека пишущего») - к повествованию не-персонифицированному (3-е лицо), благодаря которому автор занимает позицию максимально возможной объективности. Повествовательная форма произведения, в основе которого лежит ассоциативный («монтажный») принцип расположения частей текста, представляется открытой для подключения новых «голосов» (не случайно слово-заглавие употребляется автором во множественном числе). Такую конструкцию можно представить в форме спирали, каждый виток которой предъявляет еще один «вариант голоса». Знание воспринимающего субъекта об этих звучаниях

постоянно наращивается, возрастает, не становясь вместе с тем полным и законченным. Повесть «Голоса», в которой критика справедливо усматривает новые писательские стратегии, открывает парадоксы именно так увиденного художником мира: он алогичен, непроницаем и в то же время устойчив - в смысле повторяемости одних и тех же жизненных ситуаций и бесконечной цепочки «голосов» разного уровня. Их оркестровка играет огромную роль в создании конструктивно-смыслового единства произведения - того самого сложного, «спиралевидного» множества, которое очерчивает стилевую форму Маканина. В текстах других талантливых авторов это особое многоголосие звучит по-иному.

Так, многоголосная форма прозы Петрушевской складывается как форма «с двойным дном», где разрастание смысла осуществляется через опровержение кажущейся наивности (или даже примитивности) - всеобщностью, даже бытийностью. Анализ повествовательной формы одной из самых значительных книг Петрушевской, созданных в последнее десятилетие XX века - «Время ночь» - убеждает в том, что в синтаксисе современной прозы (и это одна из инновационных ее характеристик, обусловленных влиянием разговорной речи) интонация высказывания постепенно как бы «отменяет» господство грамматики и синтаксиса. В повести Петрушевской эта интонационная доминанта наиболее рельефно и талантливо выражена, хотя многообразные (не только интонационные) проявления интенсификации художественных потенций современных речевых моделей можно наблюдать в широком диапазоне текстов, принадлежащих прозаикам конца XX века: от В.Распутина - до И.Клеха, от Г.Щербаковой - до И.Вишневецкой.

Во втором разделе первой главы - «Ключевые слова и лейтмотивы в повестях В.Макапипа («Утрата» и «Стол, покрытый сукном и с графином посередине») - через анализ ключевых слов и лейтмотивов (с опорой на теоретические основания такого анализа, разработанные Ю.Карауловым и Н.Купиной) рассматривается словесно-метафорический уровень поэтики писателя. Исследователи его творчества (Л.Аннинский, А.Генис, Н.Иванова, М.Липовецкий) утверждают: чем более нарастает в его прозе чувство утраты жизни, тем большее значение в ней занимает образ «тоннеля» - реального (это подкоп, ход, лаз) и метафорического (это путь «в глубь слоистого пирога времени», в генную память личности, в пласт коллективного бессознательного). В тексте повести «Утрата» с помощью однокоренных слов-метафор {подкоп, копать, подкопаться, копатель) Маканин открывает все новые и новые смыслы этого явления (и мотива, его определяющего), особо акцентируя значение «подкопа» как «прохода», соединяющего два измерения (прошлое и настоящее), как необходимого связующего звена, случайно, но безвозвратно выпавшего из бесконечной цепи бытия.

К ключевым мотивам повести надлежит отнести и мотив зова, клича. В словаре В.И.Даля значение этих слов явно тяготеет к просьбе, мольбе о помощи: звать - взывать, восклицать, кричать о помощи; кликать - возглашать, взывать, призывать, кричать, требовать голосом кого-то. В словаре Д.Н.Ушакова они больше тяготеют к возвышенному, торжественному: зов - призыв, призывающий голос, приглашение; клич - восклицание, громкий зов, призыв. Маканин намеренно играет современным и устаревшим значениями, расширяя семантическое поле этого ключевого

мотива «Утраты». Вся повесть Маканина (именно так звучит она) полна «кликаний», зовов, «молений», которые не доходят до тех, к кому обращены, но мучительно воспринимаются теми, кто не может их не услышать. В последней части уже сама природа (ива, птицы) как бы пытается показать человеку путь к его «прозрению», хотя ему не дано обрести гармонию ни с самим собой, ни с окружающим миром, и эта невозможность быть услышанным и получить ответ осознается им как утрата.

Утрата - важнейший из лейтмотивов прозы художника. Значение этого слова-концепта в ходе развертывания маканинского повествования разрастается, ширится, пока не приобретает громадных, всеобъемлющих масштабов, соотносимых разве что со смыслом человеческого бытия. Подменяя понятие «памяти» понятием «памятник», человек утрачивает связь с прошлым, а значит - теряет ощущение самого себя во времени. Герой Маканина теряет этот зыбкий мост между прошлым и настоящим и мучительно, но безнадежно пытается вновь обрести смысл жизни, хотя снова и снова терпит поражение в попытке сохранить хотя бы часть потерянного. В «Утрате» ведут спор «память-вечность» и «память-забвение», причем последние («вечность» и «забвение») в контексте повести предстают синонимами, хотя в языке их значения расходятся почти полярным образом. Вечная память - это неиссякаемая людская способность помнить прошлое, это не исчезающее свойство души хранить сознанье о былом. Забвение же есть утрата памяти о чем-либо. Утрата, таким образом, выступает как антоним памяти, как неспособность «оставить» в себе ушедшее. Стремясь оживить в сознании прежние впечатления, прежний опыт, человек обнаруживает утрату памяти, обреченность на вечное, но безрезультатное повторение бесплодных, заведомо обреченных попыток воскресить память. Об этих сложных и драматических психологических состояниях человека говорит с нами повесть Маканина.

Центральным образом-концептом другой анализируемой повести становится стол, тоже вынесенный автором в заглавие произведения и настойчиво звучащий в его тексте (свыше 150 раз). Соотнесение ключевого маканинского слова с материалом словарей позволяет углубиться в его художественное содержание. «Внутренняя форма» слова (по Фасмеру) указывает на предмет, возвышающийся над остальными и, соответственно, выделяет семантику преобладания над чем-либо. Стол, таким образом, предстает как нечто недостижимое, авторитетное, вершащее судьбы. Сохраняя предметный план вещи {здоровенный дубовый стол, поверхность стола в трещинках), образ-концепт повести подвергается разнообразным трансформациям. Он одушевляется: стол помнит, двигается, хочет пообщаться. Стол метонимизируется: судилище - это прежде всего стол. Он обрастает связями по горизонтали и вертикали: стол связан с подвалом, вызывает исторические аллюзии (Малюта, Нечаев, 37-ой год), встраивается в родственную цепочку: тень парткома, суд общественности, консилиум психиатров. Стол гиперболизируется: один и тот же стол, удлиненный в три раза по случаю, стол о четырехстах ножках,- подвергается символизации: многокилометровый мысленный стол, телефонный стол. Наконец, метонимия помогает вскрыть метафизику стола как модели подмены небесного суда: наш вариант СУДА, последний суд, главный стол еще впереди. В маканинском тексте складывается такая ситуация: заполняя сознание героя и транс-

формируясь в нем, образ-концепт «стол» не просто теряет свои предметные очертания, но проходит все этапы своего становления в языке - только как бы в обратном порядке. Так, недолгая победа героя над своим страхом, над спросом-судилищем, над системой, оборачивается катастрофой: он погибает от «остаточного давильного пресса» предыдущих судилищ, умирает на столе, ставшем для него и эшафотом, и лафетом, и престолом одновременно. В итоге - значение слова «стол», пройдя «назад» все этапы своего формирования в языке, возвращается к своей «внутренней форме», к исходному своему толкованию - «подстилка». Стол для героя становится смертным одром. Процесс метафоризации слова (и повесть в целом) заканчивается на этом - трагическом по своей сути - исходе.

Преобладающий вектор исследования мира Маканиным - движение назад, вглубь, погружение в земную толщу, в «слоистую» глубину времени, в архаические глубины подсознательного. Автор конструирует целый ряд сходных ситуаций: и «копание» тоннеля под рекой Урал («Утрата»); и «проваливание» в пыточный подвал («Стол, покрытый сукном и с графином посередине»); и «ввинчивание» Ключарева в узкое отверстие лаза («Лаз»); и «втискивание в щель», в трещину («Удавшийся рассказ о любви»). Узкое место, названное «лаз», «щель», - это или трещина в земле, или нора, или отверстие в стене, «ввинчиваясь» в которые, герой возвращается в прошлое. Все эти реальные и ирреальные попытки разомкнуть ограниченное бытие личности в вечность связаны с поисками человека собственного места в переходном времени-пространстве, между «всегда» и «сейчас», вечностью и сиюминутностью, оборачиваются духовным «застреванием» во времени, блужданием в лабиринте, иначе - не только единым сюжетом, но единым стилем маканинской прозы, фабульно подкрепляемым «уходами» и «возвращениями» героев. И.Соловьева называет его «законом возвратов - колебаний», И.Роднянская - «синдромом навязчивых состояний», в диссертации этот стилевой закон определяется - «законом спирали», с ее многовариантным, но повторяющимся движением вперед - назад и вверх - вниз. Если, анализируя речевую форму Мака-нина, говорится о «спирали», то в случае Петрушевской возникает образ «винта», внедряющегося в глубину бытового слова.

В третьем разделе главы - «Повествовательный контрапункт в прозе ЛЛетрушевской»— показывается, как направленно и интенсивно писательница преобразует традиционные речевые модели, опираясь на живое, бытовое «говорение» и углубляясь в его «недра». Идя навстречу стихии устного слова, она творит целый «лингвистический континент» - со своим словарем, синтаксисом, тропами, выявляя тем самым свой, «петрушевский» стиль, стиль максимальной свободы -речевой, в первую очередь, свободы, обретающей форму парадокса. Ее стилевая форма несет в себе бесстрашно-свободное (трезвое, беспощадное) отношение к реальности, будничной и неприглядной. Совмещение контрастирующих речевых стилей (книжного и разговорно-просторечного, жаргонного и литературного, экспрессивного и канцелярского, риторического и абсурдистского) демонстрирует парадоксальный характер повествовательной манеры Петрушевской, чья речевая стратегия в наибольшей мере отвечает явлению широкой «сборности» (эклектичности). Именно парадоксом как максимально свободной формой мысли она творит картину мира (резко-

оксюморонную, с подчеркнутым совмещением несовместимого), который предстает в своей кричащей и драматической «лоскутности» и отчужденности его составляющих. Языковая эклектика в такой системе координат - совершенно закономерное явление («где начинается эклектика, там зарождается свобода», как верно замечает БЛарамонов).

Неудержимая россыпь житейского и языкового сора артистически выстраивается художником, в результате чего возникает искуснейшая речевая ткань, когда штампы, «груды речевого шлака» (А.Смелянский), приводятся в столкновение друг с другом, когда «терриконы отработанного трепа» (М.Туровская) идут в отходы, чтобы заставить лексику быть смыслоразличительным и индивидуализирующим фактором. Слог Петрушевской характеризуется стилистическими диссонансами, эпатирующими нарушениями литературного этикета. Ее повествование вбирает в себя и просторечие, и жаргон, и канцеляризмы, и экспрессионализмы, и собственно книжную лексику, образуя заявленный лексический коллаж. Так, яркое впечатление о характерном для нее искусстве речевого коллажа можно составить на основании одного из фрагментов очень узнаваемого текста:

...а выставка была не хухры-мухры, неопределенной ценности проект типа "коммуналка сороковых", альманах хлама, канализационных труб и старых унитазных седел, проводов с кляксами побелки и с лампочками на конце, кухонных столиков из тонкой засаленной фанерки, крашенных хозяйской лапой вдоль и поперек, чем аляпистей, тем выразительней образ, то есть собрание того, что еще можно было найти вокруг домов во время капремонта, и заграница этим любовалась, как если бы ей представляли добычу археологов Помпеи («Донна Анна, печной горшок»). Эту формулу сегодняшнего искусства можно квалифицировать как формулу речевой нон-селекции или - иначе - эстетизации того самого «сора» жизни, из которого «растут стихи, не ведая стыда». Подобно тому, как за словесной небрежностью стоит постоянное стремление автора осмыслить сущность бытия через житейские подробности несовершенного и непостоянного мироустройства, за нарочитым нарушением всех языковых норм стоит его же (авторская) потребность через противоречивый словесный массив текста освоить человеческую личность и мир ее обитания. Впечатление неряшливости слова, выстраиваемого Петрушевской, конечно же, обманчиво. За видимым языковым сором (нонселекцией) стоит филигранная работа со словом, показанная в этом разделе на примере анализа рассказа «По дороге бога Эроса». Открывающее этот текст сложное предложение, состоящее из целого ряда обособленных, уточняющих, присоединительных конструкций, создающих эффект нанизывания и приращения подробностей, ухода в сторону и т.п., содержит в себе огромную семантическую энергию, реализуемую на протяжении всего последующего повествования. Многочисленные словесные повторы, «возвращения», «хождения по кругу» -это и есть стилевая доминанта прозы Петрушевской, отзывающаяся в фокусе (клубковом, спутанном) ее речевого строя.

На интонационно-синтаксическом уровне этой прозы тоже имеет место парадоксальное сочетание противоположных тенденций: дробления / присоединения, членимости / непрерывности. С одной стороны, фраза Петрушевской развертывается прерывисто, она дробится на части, каждая из которых претендует на известную самостоятельность и ударность. В результате - внутренние

«швы», связывающие «куски» предложения, становятся явными, усиленными: они не прячутся, а «выставляются» и обнажаются. Фраза может дробиться самыми разнообразными способами: могут быть отделены однородные сказуемые, части сложносочиненного или сожноподчиненного предложений, причастный и деепричастный обороты и т.д. (именно это явление лингвисты именуют парцелляцией). С другой стороны, Петрушевской творится единство и непрерывность потока речи, которые создаются многочисленными присоединениями, перебрасывающими мостики между фразами и абзацами. Нагромождение присоединительных конструкций парадоксально смещает семантический фокус предложения. Там, где можно поставить точку, ставится запятая (и наоборот); запятая превращается в совершенно особый, интонационный знак препинания. Синтаксические единицы нанизываются последовательно на одну нить по принципу контаминации, и предложение, достигнув критической точки, рвется, отторгая и тем самым семантически акцентируя выделяемое слово. Эти странные синтаксически-смысловые сдвиги, формируемые Петрушевской, А.Барзах называет «смещением семантического фокуса», диссонансом, спрятанным в самой структуре предложения. При этом противоречия и диссонансы, явленные на лексическом и синтаксическом уровнях речевой формы прозы Петрушевской, по-своему уравновешиваются и гармонизируются (не семантически, а интонационно) повествовательным контрапунктом. Он всегда стоит на отметке «умеренно», убыстряя или замедляя речевой темп только в пределах заданного диапазона. В итоге - рутинная повседневность мира предстает и остро драматической, и вместе с тем музыкально уравновешенной. Как тонко и точно говорит Р.Тименчик, в текстах Петрушевской рождаются «музыка и мука, два полюса земного существования, два края жизни. Автор все время держит в памяти обе предельные точки разом, различая в возвышенной гармонии фальшь заигранных клавиш, а в рутине дольнего - богоданную музыку бытия»³.

Открытие Петрушевской в области повествовательного формостроения заключается в создании симфонического эффекта, достигаемого в рамках монологически (по его внешнему устройству) организованного рассказа. Объединения разных способов передачи чужой речи (несобственно-прямая, несобственно-косвенная, удвоенная косвенная речь) в слове Петрушевской, тяготеющей к неожиданным совмещениям, порождают гибридные и нестандартные образования, например, несобственно-прямой диалог или «односторонний» диалог (разговоры по телефону). Проведенный нами анализ подтверждает, в частности, справедливость выводов Н.А.Кожевниковой, пишущей о том, что «не только субъект речи определяет речевое воплощение повествования, но и сами формы речи вызывают с известной определенностью представления о субъекте, строят его образ»⁴. Среди таких форм в прозе Петрушевской особо надлежит выделить скрытый диалог между оценками персонажей. Он означает, что в рамках одного текста имеют место перемежающиеся точки зрения разных персонажей, открывающие возможность вариативного толкования того или иного действия или мотива. Так возникают перекрестные, контрастные, объемные представления

³Тименчик Р. Послесловие к кн.: Петрушевская Л.С. Три девушки в голубом. М.: Худож. лит., 1989. С.397.

⁴ Кожевникова Н.А. Типы повествования в русской литературе Х1Х-ХХ вв. М.: Наука, 1994. С.5.

о созданных характерах, которые «застывают» в своей неокончательности; сам же сотворенный автором персонаж от приговора как бы ускользает.

Речевая стихия в прозе Петрушевской выражает, как правило, не событие жизни героя, а созерцание этого события окружающими - хором, подобно хору в античной драме. Именно на реакцию «хора» откликается читатель, рефлексия же автора по поводу изображаемого оказывается принципиально не доведенной до конца. Информация о событии подается писательницей не прямо, а чаще всего - через оценку самого факта неким безличным окружением. Так, например, характер «расследования» несостоявшегося убийства младенца носит рассказ «Дитя». В нем участвуют шоферы, медсестры, роженицы, адвокат и семья преступницы. Повествование Петрушевской как бы имитирует неофициальный протокол, о чем свидетельствуют специфические речевые формы типа: по ее утверждению, по мнению всех, передавали из уст в уста - и специальная юридическая лексика (преступление, арестантка, совершать дело). Императивная формула, которой открывается рассказ (Ей не было оправдания), формула, вьфажающая приговор обывателей, казалось бы, полностью подтверждается. Даже адвокат склоняется к объяснению происшедшего невменяемостью своей подзащитной, которая ведет себя как глупый ребенок. Однако в тексте есть и другая (не проговоренная словом, а предъявленная мезансценой, статуарно) «точка зрения», выражающая иное видение события - со стороны нищей семьи арестантки (старик-слепец, двое детей в бедных матросских шапочках и сердобольная посторонняя старушка): Вид у них был такой, словно именно с ними что-то произошло, какое-то несчастье. Этот другой - оптический и этический - ракурс отменяет однозначную категоричность начальной императивной формулы, не опровергая ее, но оставляя преступление без окончательного приговора. С точки зрения внешнего наблюдателя, который ведет рассказ, поступок женщины бессмыслен, абсурден. Его смысл помогает прояснить христианский миф, убедительно раскрытый в анализе, проведенном Ю.Серго⁵. Подтекстовая аллюзия на библейский сюжет дает возможность художнику сказать об изначальном - не осознаваемом ни самой героиней, ни ее судьями - смысле происшедшего и тем самым разомкнуть рамки этого рассказа в сферу экзистенциального и всечеловеческого.

Итак, парадоксальная полифоничность как стилевая доминанта прозы Петрушевской, открывающая свое полисемантическое наполнение, выявляет себя на разных уровнях ее текстов, и в первую очередь - на уровне речевом. Повествовательный план ее текста пронизывает остальные его планы (фабульно-сюжетный, хронотопический, мифопоэтический) по вертикали. Лексико-семантические и синтаксические парадоксы обусловливают парадоксы психологические и сюжетные. Исходя из этой сложной внутренней связи разных уровней поэтики прозы Петрушевской и солидаризируясь с позицией В.Эйдиновой (высказанной по поводу повествования Л.Добычина), в итоге делается вывод о том, что ЛЛетрушевская созидает свой художественный мир «как мир преимущественно словесный, живущий энергией не персонажей, не фабульных ситуаций, не ин-

⁵ Серго Ю. Сюжет античного и христианского в женском прочтении («Теща Эдипа» и «Дитя» Л.Петрушевской) // Тендерный конфликт и его репрезентация в культуре: Мужчина глазами женщины. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 2001. С. 130-131.

тенсивных сюжетных ходов, - но энергией повествовательной стихии»⁶. Иную (отличную от текстов Маканина и Петрушевской) направленность имеет повествовательный строй другого «фигуранта» исследования - Виктора Пелевина.

Четвертый раздел первой главы называется «Деконструкция словесной формы в произведениях В.Пелевипа». В отличие от Маканина, создающего обобщенный, но вместе с тем и ощутимо жизненный образ людского существования, и от Петрушевской, исходящей из приближенной к человеку сегодняшней повседневности, в текстах Пелевина читатель имеет дело с материалом, литературно обработанным, преобразованным в русле его противостояния обыденному миру и получающим характер некой призрачности. При всей насыщенности бытовыми деталями его проза тяготеет к подчеркнутой, укрупненной метафоричности, даже, как замечают многие критики (Р.Арбитман, Д.Быков, А.Генис, В.Курицын, Л.Филиппов), - к эзотерике и отсюда - к максимальной смысловой обобщенности. Между тем само многообразие форм (речевых, в частности), творящих картину этой призрачной жизни, позволяет говорить о движении прозы Пелевина в русле той большой формосозидательной тенденции, которая специфически проявляется в творчестве и Маканина, и Петрушевской, и многих других авторов.

Мир текстов Пелевина строится по одной и той же модели, из типовых, хотя и варьирующихся деталей. Конструктивными основаниями этого мира становятся образы-концепты - «клетка» (камера, тюрьма, тупик) и «коридор» (тоннель, лифт, шахта, метро, подземелье). Соединяясь, они образуют замкнутое, жестко очерченное линией запрета, безвыходное, бесчеловечное «антипространство». Картонная ракета, бутафорский луноход, купе железнодорожного вагона, палата пионерлагеря, цех бройлерного комбината, экран монитора, тюремная камера - это всего лишь разные его наименования. Третий элемент художественной конструкции Пелевина связан с концептом «окна» (стекла, рамы, подоконника). «Окно» у Пелевина, как точно замечено А.Генисом, выступает в качестве символа границы миров, границы, в сущности, иллюзорной, произвольно смещающейся в ту или другую сторону. Бытовые реалии возводятся писателем в ранг символов жизненного тупика, вырастающего в тупик экзистенциальный. Метафорическая геометрия пространства текстов Пелевина выражается в повторяющихся, устойчивых образах «лабиринта», «спирали» и «параболы». В то же время вектор движения у Пелевина чаще всего обозначается знаком «стрелы» (словом-образом и криптограммой). И поэтому пелевинское образное слово настойчиво выражает идею драматического существования человека в мире, который посягает на его свободу и достоинство, но которому он, человек, не дает взять над собой верх. С идеей восхождения связан в прозе писателя и образ Вавилонской башни - символ нескончаемого движения вверх и - одновременно - архетипический символ смешения языков.

О языке прозы Пелевина в современной науке идет напряженный спор. Одни (А.Немзер, например) видят в его вещах конъюнктурность, а другие (А.Архангельский и А.Генис) - неуклонную работу со штампами, необходимую художнику конца 1990-х годов. Кому-то (Вл.Новиков) язык писателя кажется стертым, безликим, а кому-то (А.Антонов, И.Роднянская) его повседневное

⁶ Эйдинова В. О тайне добычинского повествования // Добычинский сборник. Даугавпилс. 2000. С. 163-171.

кичевое слово представляется специфически авторским и самобытным. Язык Пелевина получает в критике самые противоречивые определения: буриметический, эклектический, русско-английский, современный новояз, въедливое арго, лоскутное одеяло, винегрет, волапюк и т.п. Развернутый анализ лингвистических экспериментов Пелевина предпринял на страницах журнала «Грани» А.Антонов, предложивший термин, фиксирующий новое речевое явление: по аналогии с «новоязом» Оруэлла - «внуяз» («внутренний язык»)⁷. Действительно, двигаясь по пути Оруэлла в весьма неожиданном направлении, Пелевин, по словам Антонова, создает свой «одноразовый» язык, который складывается в пределах индивидуального текстового пространства. Если у Оруэлла «новояз» основан на «уничтожении слов», на усечении смыслов, то Пелевин, наоборот, формирует его с целью «приращения смыслов». Спрессовывая специальную лексику и перемещая ее в «чужую» сферу обитания, современный прозаик осуществляет «качественный скачок», в результате которого слово отрывается от своего прямого значения и как бы «переводится» на другой язык. Пелевин последовательно осуществляет деконструкцию советского мифа на всех уровнях поэтики своих текстов, и прежде всего - на лексическом уровне. Совесть эпохи, воля народа, решительный этап, завершение строительства - в этих и подобных им догматических словесных образованиях читатель встречается не столько со словами, сколько со знаками, указывающими на вполне определенные типы текстов. Главную нагрузку опровержения этих шаблонных текстов и звучащего в них механического, мертвого смысла берет на себя сам способ аранжировки фигур риторического синтаксиса, названный критиками (И.Зотовым и С.Некрасовым) - «буриметическим». Сквозь видимую бессмыслицу здесь отчетливо проступает стиль средств наглядной агитации, стертый, клишированный язык лозунгов. Подобные приемы уже встречались в литературе (например, у В.Аксенова и у А.Зиновьева), однако интонационный строй прозы конца XX века решительно отличается от сатирического пафоса шестидесятников, что проявляется в отказе от непосредственной оценочности (нередко - идеологической), а также -в подчеркнутом бесстрастии и отстраненности современного автора. К советскому мифу Пелевин подходит преимущественно с эстетико-лингвистической и психологической точек зрения. Он последовательно развенчивает «красную магию» как систему зомбирования массового и индивидуального сознания, совершаемого, в первую очередь, посредством слова.

Анализ словесного уровня поэтики Пелевина, предпринятый в диссертации, позволяет утверждать, что деконструкция советского мифа не единственная и даже не главная задача Пелевина. Свои лингвистические эксперименты писатель ведет в самых разных направлениях. В частности, его речевая форма отражает противоречивый процесс сближения литературного языка и сленга, демонстрируя обретения и потери на этом пути. С одной стороны, введение сленговых элементов диктуется стремлением автора передать «речевой кругозор» определенного типа персонажей. С другой стороны, в целом движение художественного слова навстречу сленговому обусловлено не только стилевыми устремлениями писателя, но и общей тенденцией развития современной речевой формы - ее семантическим переосмыслением и «приращениями», обусловленными этико-

⁷ Антонов А. ВНУЯЗ («внутренний язык») в творчестве Пелевина // Грани. 1995. № 175. С. 125-148.

эстетическими представлениями человека конца XX века. Наконец, введение сленговых речевых моделей и демонстративный «уход» от жестких речевых норм следует рассматривать и как способ утверждения художником права личности на собственное «говорение», как проявление внутренней свободы человека. В количественном отношении в эзотерических текстах Пелевина наиболее активны не сленговые единицы с семантикой физического уничтожения (завалить, мочить, грохнуть), а глаголы, обозначающие речевую и умственную деятельность: рубить, просечь, загнуть, тормозить, грузить, наехать и др. Омонимия в данном конкретном случае обусловливается не только расширением общепринятого, закрепленного в словаре значения, но и авторскими, подчеркнуто эклектическими речевыми совмещениями. В «эзотерическом пространстве» пелевинских текстов омонимия передает идею текучести и размытости понятий, представлений, миров.

В текучих и призрачных «внутренних» мирах Пелевина значение слова тоже «растекается», «растворяется», вследствие чего его многозначность оборачивается потерей номинативности. Корень слова, его семантическое ядро, оказывается избыточным, и писателю порой достаточно лишь указания на предмет или явление - употребления местоимения или местоименного наречия (там, тут, здесь, туда), в которых имплицитно присутствует эзотерическая семантика. В этом случае внешне бытовой диалог аранжируется так, что за ним прочитывается другой - метафизический смысл, а субстантивированные местоименные наречия «мерцают» какими-то новыми, нетривиальными, можно сказать - экзистенциальными смыслами. Например: Обычная анкета: где родился, когда, зачем и так далее. Последний вопрос, естественный при пересечении границы той или иной страны, вопрос о цели прибытия - резонирует с вечным вопросом о смысле жизни, и оба значения актуализируются в тексте. В итоге - пелевинская внебытовая, «эзотерическая» интерпретация человека и мира проявляет себя в характерной для него «тривиально-призрачной» стилевой форме, когда банальности и очевидности наполняются «нездешним», «иным» смыслом.

Ощущение призрачности «внутренних» миров, создаваемых Пелевиным, усиливается благодаря их явной литературности и реминисцентности, и возникающий при этом второй план нередко подается совершенно открыто (в рассказе «Вести из Непала» цитируется буддийская «Книга Мертвых», а в рассказе «Ника» с первого абзаца вводятся цитаты из Бунина и Блока). Стремлением автора обнажить «двойное дно» повседневности продиктованы и особенности пунктуации его рассказов. Так, графическое оформление текста (шрифтовое выделение) тех или других его компонентов становится средством выражения авторского замысла (например, слово «КАРМА», написанное крупными черными буквами на белом фоне, тем шрифтом, каким печатают название газеты «Правда»).

Как показывает анализ, лингвистические эксперименты Пелевина носят разнонаправленный характер, деконструкция его словесной формы проявляется отнюдь не однозначно. Разрушая старый «новояз», Пелевин создает другое «новоречение» - индивидуально-авторское, функционирующее только в пределах авторских текстов, в результате - возникает так называемый «внутренний язык» - неопределенно-мистический, эзотерический язык для посвященных (для - убедившихся, по Пелевину). На его создание работают разнообразные стилевые приемы, среди них - и мета-

форизация тривиальных деталей, и наращивание эзотерической семантики местоимений, и эвфемистические конструкции, и многообразные эклектические словесные совмещения, направленные к деканонизации речи современного человека.

Предпринятый в первой главе анализ символического значения образов-концептов в произведениях новой прозы («подкоп», «зов», «утрата» - Маканин; «круг», «западня», «лабиринт» -Петрушевская; «клетка», «коридор», «стрела» - Пелевин) позволяет оценивать их как открытия не только в области словесного творчества, но и в области психологии. Проходя сквозь призму сознания героя-повествователя, метафоры и ключевые слова обнажают свою «внутреннюю форму» и в этом смысле несут психологическую нагрузку, выступая в качестве одной из форм психологического анализа. Рассмотрению многообразных и сложных явлений и форм психологического анализа в прозе 1980-1990-х годов посвящена вторая глава диссертации - «Впесубъектпые формы психологизма в современной прозе».

Во второй половине XX века учеными, работающими в разных областях гуманитарной науки, прослеживается возрастающий кризис человеческой индивидуальности. Как утверждает современная литературная наука и критика (Л.Гинзбург, Л.Аннинский, А.Генис, И.Роднянская), на смену индивидууму приходит человек-стереотип, «человек-ноумен», «код», «иероглиф», человек «переключаемый», «виртуальный субъект» и т.п. В обстановке «рассеивания характера» перед литературоведением остро встает вопрос: насколько актуальны сегодня способы и формы психологического исследования человека, разрабатываемые искусством. В современных литературно-критических работах можно встретить немало высказываний, содержащих сомнения в продуктивности традиционных форм психологизма для прозы конца XX века. Так, О.Лебедушкина квалифицирует анализ психологии человека как «карательный метод» по отношению к жизни. Т.Касаткина предъявлет счет психологизму за деонтологизацию реальности. Критика настойчиво пишет об антипсихологизме современной прозы.

Вводный раздел второй главы содержит сведения «Из истории и теории вопроса». Психологизм как эстетический принцип предполагает целенаправленную разработку способов и форм раскрытия психологии человека, иначе говоря, - приемов психологического анализа. В процессе литературной эволюции его инструментарий непрерывно видоизменяется и обновляется. Во второй половине XX столетия наблюдается активный перенос «центра тяжести» на «внутреннее» - в глубинные слои психики, в область «бессознательного» (сны, галлюцинации, бред и т.п.). Объективная действительность писателями конца века изображается лишь постольку, поскольку она осваивается сознанием того или иного героя, что приводит к дроблению картины мира на множество субъективных «осколков», сводимых подчеркнуто беспорядочно. Как пишет Л.Я.Гинзбург, «наблюдается убывание характера, стремление представить чистые процессы, процессы без человека, в идеале - чистую текучесть»⁸. Тяготея к противоположным полюсам, литература стремится «предъявить» миру или «чистое сознание», или ситуацию в качестве заместителя психологического анализа, но и в том, и в другом случае речь идет об исчезновении индивидуальности, расщепле-

' Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977. С.272

нии характера. Означает ли эта ситуация исчезновение психологизма как способа освоения человеческой личности? Или мы имеем дело с так называемым «минус-приемом» - «антипсихологизмом» как новой формой изображения человека?

Причины радикальных трансформаций психологизма в конце XX века связаны, во-первых, с усложнением представлений о человеке и, во-вторых, с изменением качества авторского сознания. Авторская истина, по наблюдениям современных исследователей (Б.Кормана, Ю.Караулова, М.Липовецкого), релятивизируется, растворяясь в многоуровневом диалоге точек зрения. Иными словами - в рамках одного текста имеют место чередующиеся точки зрения (кругозоры) тех или иных персонажей и повествователя, что создает возможность вариативного толкования изображаемого характера. В предположительности суждений усматривается стремление автора подчеркнуть относительность всякого чужого мнения о суверенной области внутренней жизни личности, нейтрализовать категоричность оценок и активизировать читательское восприятие. Современные прозаики по-разному реализуют открытые русской классикой замечательные художественные потенции психологического парадокса, вариативности и отказа от объяснения. Например, и В.Маканин, и В.Распутин, и Л.Петрушевская, и Л.Улицкая, и др. эстетически заявляют свою позицию «несудейства». Однако не воплощенный в фигурах-оценках анализ душевной жизни личности отнюдь не ведет к внеконцептуальности психологического исследования. Психологизм продолжает трансформироваться, идя в ногу со временем и приобретая характер многоступенчатого движения в глубь человеческого сознания и подсознания. Этот процесс «погружения» сегодняшней прозы во внутренний мир современного человека (мир расщепленный, противоречивый) происходит с использованием других, нежели в недавней (середины XX века) и тем более, в прозе классической, - структурных компонентов текста. Так, психологизм в произведениях последних десятилетий характеризуется латентной, нерасчлененной, тяготеющей к синкретизму тенденцией. Поэтому его специфическим качеством становятся внесубъектные формы выражения авторского сознания. Помимо повествовательных, это формы сюжетно-композиционные и пространственно-временные. В отсутствие вербально развернутого авторского психологического анализа, центр тяжести смещается на ситуацию, сюжетную конструкцию, хронотоп.

В качестве яркого выражения этой тенденции во втором разделе главы рассматриваются «Формы раскрытия «усредненного» сознания в прозе В.Макапипа». Определяющим структурообразующим элементом и главной формой изображения человека в прозе Маканина 1970-80-х годов становится конфузная ситуация. Благодаря приему остранения, писателю удается показать живого, незавершенного человека, избегая типажей и обобщений. Особое внимание в этой части работы приковано к маканинскому «сюжету усреднения». Прослеживая его двухвековую историю, писатель-аналитик развертывает в своих текстах чудовищный парадокс превращения альтруистического стремления интеллигенции служить народу - в насильственное ее «выравнивание» в ходе XX столетия. Он показывает, как вынужденная социальная мимикрия оборачивается ситуацией «психологической мимикрии», совпадающей с устремлениями слепо живущей толпы, с инстинктом роя, стаи. В итоге - на исходе столетия, когда, казалось бы, репрессивный нажим снимается,

человек продолжает «усредняться», подсознательно растворяя свое «я» в толпе, уподобляясь ей не только внешне, но и внутренне. Концепция «усредненного» человека толкает писателя к изобретению новых, утонченных форм его постижения, к открытию «закрытого» человека, к поиску форм высвобождения человеческого из обыденного (повседневного, наружного, внешнего). Главным направлением этого поиска становится интенсивное «погружение», «углубление» человека в себя, а главной формой этого «погружения» выступает картина потока бытового сознания современного человека - сознания спутанного, расщепленного, захламленного штампами и шаблонами.

Маканин создает достоверный и емкий образ современного бытового сознания, идя свойственным ему «стилевым путем» углубления в сам механизм истончения и расщепления внутреннего мира современного человека. Писателя более всего беспокоят причины капитуляции личности перед механической силой повседневности. Подчиняясь «самотечности жизни», отказываясь управлять собственной судьбой, человек делает выбор в сторону инерции, безответственности и бытового автоматизма. Подмена представлений о смысле жизни убогими, стандартными формулами влечет за собой подмену человека ролью, функцией, а значит - и потерю человеком имени.

Как известно, анонимизация при тоталитаризме - знак унификации, занижения статуса человека, отношения к нему не как к конкретной личности, а как к общему типу; одновременно со стороны личности - это форма сокрытия своей сущности от репрессивной машины. Так обстоит дело с точки зрения социальной психологии, но художественная логика открывает более широкие горизонты интерпретации анонимности. Для Маканина обозначить действующих лиц именами -значит зафиксировать статическое понимание человека, а заменить местоимением или знаком -значит зафиксировать экзистенциальную ситуацию: он, она, они, или -муж, жена, приятель («Голоса»); мужик («Там была пара»); иероглиф, пляшущий человечек («Иероглиф»); человек -лет ему за сорок, а имя его не важно («Утрата») и т.д. В героях Маканина сознательно отсекается «особенное», вследствие чего они либо лишаются собственных имен, либо носят имена условные, как бы случайные (Куренков, Костюков, Родионцев, Шуваев). Стирание, обесцвечивание индивидуальности провоцирует буквальную безымянность. Этот прием доводится до предельного обнажения в повести «Стол, покрытый сукном и с графином посередине», где автор прибегает к обозначению прописными буквами участников бесконечного судилища. «Шрифтовое неравенство», по выражению П.Вайля, выделяет в тексте не носителей имен, а их знаки, функции.

Писатель ищет корни продолжающегося расчеловечивания людского мира и, не удовлетворяясь историко-социологическим объяснением этого процесса, продвигается вглубь. Так возникает органичный для стиля Маканина принцип «спуска», реализуемый в целом комплексе уже известных нам ключевых авторских образов («тоннель», «подкоп», «лаз», «щель», «андеграунд»). В поисках решения загадки человека Маканин погружается во тьму бессознательного. С «принципом погружения», выражающим стилевое мышление писателя, связан образ «дна» - глубинного слоя подсознания человека. Пока человек пребывает в мире повседневных забот и тревог, его подлинное «я» остается невыявленным, растворенным в безликой среде. Чтобы его обнаружить, Маканин намеренно строит «ситуации обнажения» глубин сознания своего героя. Этот характерный

свой прием (внедрения, углубления) он проецирует и на физиологическую сферу человеческой натуры. Но в авторской системе координат «идея спуска» имеет и другой - художественно-философский смысл. Бесстрашное погружение во тьму и хаос означает проникновение автора в истинную суть вещей. И чем глубже погружается он (вместе со своими героями) в толщу земли, времени, в подсознание, биологию, физиологию, тем ярче проявляется (отдаляясь, но становясь все более отчетливой и ослепительно прекрасной) вертикаль, вершина, синева - как образное за-печатление человеческого духа. Это и желтые горы в «Голосах», и волнистая линия холмов («Там, где сходилось небо с холмами»), и рождение легенды в «Утрате», и светоносный горный ландшафт в «Кавказском пленном», и «вершина, устремленная к небу: устремленная к той самой синеве, где мы ждем или ищем открывшийся нам смысл» («Сюжет усреднения»). Так возникают мака-нинские голоса.

Как утверждается в диссертации, «голос» в прозе Маканина - это знак «обнаружения» мира «внутреннего человека»: его страха, совести, стыда и скрываемой боли. Это сложная метафора памяти, знак мучительной рефлексии личности, ее отчаянной попытки преодолеть временные и пространственные барьеры и вместе с тем - это метафора утраты смысла жизни и кризиса самоидентификации человеческого «я». Способность героя расширить свое «зрение» посредством мысленного перемещения в прошлое (мотив «копания») и противостоять разрушительной силе «самотечности» является признаком искомой человеческой индивидуальности. Иначе говоря, именно «голоса», непосредственно связанные у Маканина с «конфузной ситуацией», ситуацией обнажения человеческой сущности, предстают способом прорыва сквозь толщу быта к бытию.

Хронотопические способы выявления внутреннего состояния человека Маканина показываются в диссертации на примере анализа повести «Утрата». Все три ее сюжета связаны идеей борьбы человеческой гордыни с неумолимым временем, с сознанием собственной смертности: безжалостное время все и вся ровняет с землей, затягивает травой и обращает в бесформенность. Предпринятый анализ пространственно-временной структуры «Утраты» убеждает в том, что современный прозаик намеренно отстраняется от идеологических и социальных ориентиров и способов, препятствующих исследованию психологии человека конца XX века, и производит испытание новых, экспериментальных форм анализа его релятивистского, сомневающегося сознания. Предъявляя читателю негативный опыт контакта людей наших дней с прошлым, автор не боится сделать свою боль всеобъемлющей и свою утрату - всеобщей. Вряд ли случайно зарубежная славистика диагностирует феномен «Утраты» Маканина как состояние серьезных затруднений, испытываемых современной русской литературой, «когда все идеальные формы оказываются неадекватными действительности»⁹. Но именно это состояние кризиса, утверждается в диссертации, и движет писателем в его поисках новых (адекватных современности) форм и способов изображения мира и человека.

⁹ Dowsett Colin. Postmodernist allegory in contemporary soviet literature: Vladimir Makanin's Utrata // Australian Slavonic and East European studies, 1990. Volume 4. Number 1-2. P.21-35.

Если произведения Маканина можно квалифицировать как повествование, многосторонне исследующее феномен посредственности, то вещи Петрушевской следует охарактеризовать как повествование, парадоксально совмещающее сферы обьщенности. Таков предмет третьего раздела второй главы - «Способы выражения «обыденного» сознания в творчестве Л.Петрушевской». Тексты писательницы репрезентируют бесконечное разнообразие сюжетов на семейно-бытовые темы, однако, знакомый по произведениям Ю.Трифонова и В.Маканина «пошлый быт» предстает здесь через «утрированное» (А.Синявский), неожиданное сочетание физиологизма с мистикой, натурального с мифологией, хаотично-бытового - с поэтически-возвышенным. В раскрытии мира и человека для Петрушевской принципиально значима ситуативность, спонтанность. Уже в зачинах своих рассказов она парадоксально подчеркивает (утрирует) заурядность житейских ситуаций: Они познакомились - так бывает - в очереди в пивбар («Али-Баба»); Две высокие души иногда встречаются летом у прилавка овощного магазина, в очереди - мужчина и женщина («Две души»). Преднамеренно снижающие ситуацию обстоятельства и детали, казалось бы, сразу ставят человеческую драму на грань низкой комедии или даже грубого анекдота. Мера откровенности автора выглядит почти вызывающе, особенно в рассказах о людях социального дна («Али-Баба», «Бал последнего человека», «Богема», «Дочь Ксени», «Бацилла»), однако откровенность, облеченная в парадоксальные, порой гротескные одежды, снимает грубость изображаемой натуры. Естественное при погружении на самое дно жизни чувство отторжения, даже брезгливости, не отменяет щемящей боли за порушенную жизнь, за поругание человеческого в человеке.

Своеобразная художественная «оптика» Петрушевской, отмечаемая многими критиками (Г.Вирен, Е.Гощило, О.Дарк, Л.Панн и др.), позволяет ей одномоментно видеть противоположные стороны бытия: чистоту и грязь, радость и отчаяние, боль и наслаждение, жизнь и смерть. В авторском изображении и понимании сама повседневная бытовая жизнь (заурядная, тривиальная, пошлая, банальная) содержит в себе истинное, сущностное, бытийное, высокое, трагедийное. В «мусорном», постыдном (А что в быту не постыдно?) она открывает возвышенное, вечное и дает возможность читателю уловить и запомнить этот момент сопряжения дольнего с горним, причем дает возможность сделать это самому читателю, отказываясь от форм, содержащих прямые авторские объяснения и оценки.

Психологическая рефлексия, специфичная для Петрушевской, как правило, «спрятана» в ситуацию. О внутренних процессах, протекающих в психике ее персонажей, можно лишь догадываться по внешним их проявлениям - мимике, телодвижениям, интонации, причем «внешнее» в человеке Петрушевской часто не совпадает с «внутренним», более того - парадоксально ему не соответствует. Она намеренно подчеркивает несовпадение внешнего и внутреннего, «натурного» и психологического, открыто заявляя необходимую ей мысль о трудной проницаемости внутренней жизни человека и демонстрируя уважение к тайне «чужого», «другого» мира. Обнажение сокровенного, душевная уязвленность, сердечная травма, нанесенная ее героиням, - все эти состояния не становятся предметом развертываемого автором психологического анализа, но, напротив, превращаются в фигуру умолчания. Человек в восприятии Петрушевской предстает «вещью в себе»

(эта формула звучит в рассказе «Бал последнего человека»). В ординарных, не-уникальных, необаятельных, зачастую мелких и жалких героях она прозревает существование закрытого для окружающих внутреннего мира, где за каждыми большими глазами стоит личность со своим космосом, и каждый этот космос живет один раз и что ни день, то говорит себе: теперь или никогда («Али-Баба»). Писательница убеждена в том, что внутри каждой личности заложена высшая ценность, что в каждом присутствует искра божественного замысла. Следствием такой убежденности является то, что в рассказах Петрушевской, предельно насыщенных физиологией и бытом, концептуально важным оказывается идеальное начало; соотношение телесности и духовности разрешается в пользу бессмертной любви - в онтологическом (не романтическом) смысле этого понятия. Человеческое тело, бренная плоть представляется писательнице лишь временной «личиной», «бросовым коконом», полуразрушенной болезнями и страданиями «оболочкой», под которой прячутся неуловимые гении - бессмертные людские души. Открытие чистой сущности (эйдо-са) вполне заурядных героинь происходит в рассказах «По дороге бога Эроса», «Лабиринт», «Донна Анна, печной горшок», «С горы» и др.

Если в произведениях Маканина отмечается предельная близость и одновременно отстраненность и холодность в отношении автора к своим персонажам, то в прозе Петрушевской складывается другая атмосфера. Герои и ситуации здесь подаются с точки зрения случайных знакомых, сослуживцев, соседей, но сквозь это разноречие - над ним - звучит печальная авторская мелодия любви и милосердия. Разница в степени и качестве дистанции между автором и его персонажами предопределяет иной выбор имен. Для Петрушевской это прием, выполняющий важную стилистическую, а также характерологическую и смысловую функцию. Имя персонажа, активизируя накопленный мифологической и литературной традицией ассоциативный потенциал, выступает в роли сигнала дистанцированных связей. Через посредство имени, в котором закодирован интертекстуальный план, персонажи получают эстетическую «прописку» и оценку. Героини рассказов Петрушевской нередко имеют литературных двойников (Беатриче, Гретхен, Маргарита, Джульетта, Золушка и др.) В качестве мифологических двойников выступают Артемида («Смотровая площадка»), Диана («Младший брат»), Минерва («Сон и пробуждение»), Ника («Путь Золушки»), Афина и Деметра («Мужественность и женственность»). Отношения персонажей Петрушевской с именем, этимологические и интертекстуальные, проявляются в широком семантическом диапазоне: и тождества, и контраста, и парадоксального сближения, и усиления. Несомненно то, что операции, проделываемые автором с именами, принадлежат к наиболее ярким свидетельствам таланта писательницы, чей парадоксальный стиль блестяще реализует себя в форме поражающих «сближений - отторжений» сегодняшнего мира с миром великой человеческой культуры прошлого, а традиционная мифопоэтика трансформируется в «поэтику обытовленных мифологем».

В отличие от персонажей аналитической прозы Маканина, персонажи Петрушевской изначально лишены способности к рефлексии и не отдают себе отчета в мотивах своих поступков, поэтому «заместителями» форм психологического анализа в рассказах Петрушевской чаще всего

выступают бытовые ситуации, сознательно проецируемые на литературные и бытовые архетипы. Эту особенность ее поэтики отмечают и М.Абашева, и О.Лебедушкина, и М.Липовецкий. Последний, в частности, убедительно говорит об «архетипических формулах» и литературных моделях как «культурных опосредованиях» и преломлениях в творчестве Петрушевской «архетипов судьбы». Благодаря отсылкам к архаическим сюжетам античных мифов, житейские истории Петрушевской обретают значение высоких трагедий, созвучных текстам Еврипида, Софокла, Эсхила. Сюжеты трагедий измены, ненависти и убийства (Агамемнон и Клитемнестра), мести детей (Орест и Электра), скорбящей матери, утратившей дочь (Деметра и Персефона) «просвечивают» в повестях «Время ночь», «Маленькая Грозная», в рассказах «Отец и мать», «Выбор Зины» и др. Причем такие аллюзии сознательно маркируются писательницей в разных текстах: греческая маска трагедии с открытым ртом («Упавшая»), стриженая кудрявая голова греческого мальчика («Мужественность и женственность»), сцена состоялась просто античная. Грозный убивает своего сына («Маленькая Грозная»), в полной, теперь уже не хазарской, а греческой традиции, произошли трагедийные преждевременные роды («Йоко Оно»).

Трагедийные аллюзии открывают необходимый писательнице путь выявления высокого, грандиозного в «черновиках» сегодняшней жизни ее героев. В этом убеждает и множественность шекспировских коннотаций в ее текстах. Сталкивая образ высокой литературы с миром банального быта, Петрушевская как будто травестирует классику, однако это «как будто» лишь кажущееся, ибо благодаря шекспировской трагедии сугубо бытовой ситуации сообщается бытийный смысл, а частная семейная драма приобретает подчеркнуто экзистенциальный характер, укрупняя и заостряя проблему измены, лжи и коварства. Именно так создаваемый Петрушевской локальный, предметный «мирок», населенный несчастными (зачастую, даже ущербными) персонажами и включающий несколько вполне банальных, хотя и бесконечно варьирующихся коллизий, превращается в безграничный, уходящий корнями в архаику (и одновременно устремленный в бесконечность) образ мира, наполненный высокой и горькой истиной о трагически-возвышенном смысле человеческой жизни. Заметим, однако, что этот мир (или мирок) предстает в произведениях писательницы в свете специфического - женского сознания, о котором речь идет в следующем параграфе.

Внутренняя связь женщины с изначальным, стихийным предопределяет особенности женского сознания, в котором грязь и чистота, боль и наслаждение, отчаяние и радость присутствуют в нерасчлененном единстве и в парадоксальной слитности. Тому есть множество примеров в прозе Петрушевской, шокирующих с точки зрения литературной традиции, однако отрицательной оценки в этой экспрессии гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд. Животное, звериное - и священное, духовное пребывают в женском мире, создаваемом автором, во взаимоперете-кающем, диффузном состоянии - в коллоидном растворе бытия. Ее героини живут преимущественно инстинктами, подчиняясь жизненному потоку. И если для героев Маканина принятие «са-мотечности» жизни есть результат добровольной капитуляции перед ее обстоятельствами, то для героинь Петрушевской проблемы выбора не существует вовсе: терпеливо покорствуя «темной судьбе», они «плывут по течению», им предназначенному. Целый ряд вариативных формул, пред-

лагаемых автором, разворачивает семантическое поле этой метафоры. Важнейший для Петрушев-ской образ материнской заботы также реализуется в целом ряде вариативных формул, причем материнская любовь в ее мире проявляется не только как созидательная, но и как разрушительная сила. В этой связи американская исследовательница Е.Гощило очень убедительно говорит о деса-крализации идеи материнства¹⁰, что вполне соответствует духу парадоксального видения и стиля автора повестей «Время ночь» и «Маленькая Грозная».

Выстраивая варианты «потока сознания» своих героинь, Петрушевская нередко репрезентирует сюжеты, которые могли бы стать предметом психоаналитических практик («Пропуск», «Музыка ада» и др.) Пример психоанализа по Петрушевской являет рассказ с концептуальным названием - «Бессмертная любовь». Как в истории болезни, со стенографическим безразличием и бесстрастием (характерная для Петрушевской объективная манера повествования - взгляд со стороны сослуживцев), «протоколируются», фиксируются факты (вехи, этапы) распада сознания героини, у которой, фигурально говоря, обрушилась крыша над головой. В параметрах внешнего мира события развертываются в течение семи лет, но сюжетное время рассказа движется дискретно и зигзагообразно, проецируя на экран текста изломы и сдвиги больного сознания. Выстраивая нужный ей ряд событий, писательница стремится вскрыть психические механизмы происшедшего, снова акцентируя значение тех или иных архетипов. Скажем, в случае Тони отчетливо проявляется архетип вечной странницы, авантюристки и беглого каторжника. А в случае Лены мы имеем дело с тяжелой наследственностью: программа саморазрушения, очевидно, изначально была заложена в психике ее семьи, что достаточно отчетливо прочитывается в словах врача-психиатра, выявляющих и позицию автора: Причины безумия следует искать не вне, а внутри. Эти причины в рассказе сводятся как будто к чистой физиологии, к основному инстинкту: Инстинкт продолжения рода был не утолен, и в этом, возможно, все дело. Однако модальность вводного слова возможно и дополняющая ее формула - в разных случаях по разным причинам - противоречат окончательности и категоричности этого высказывания, указывают на психологическую вариантность и открывают бесконечные возможности репрезентации «случаев», «причин» и неразрешимых загадок, которые преподносит психика вполне заурядных людей. Замечательно точно выстроенная писательницей психологическая антиномия «открытого - закрытого» (рассказ «Незрелые ягоды крыжовника») позволяет продолжить анализ психологических форм прозы Петрушевской в новом ракурсе.

В следующей части работы - «Хропотопические формы психологизма» - подчеркивается, что доминирующую психологическую роль в рассказах Петрушевской играет антитеза, предъявляющая на доступном невооруженному глазу уровне несовместимость и неслиянность разных человеческих миров, а на глубине ее текстов - психологическое движение навстречу, ожидаемое, желанное. Словесные образы пространства в рассказах писательницы классифицируются по признаку «простора - тесноты»: тесный, душный, узкий, грязный, тоска, темнота, угол, пещера. Из текста в текст повторяются образы «тесной» заполненности - дом, комната, коммуналка, круг,

¹⁰ Гощило Е. Художественная оптика Петрушевской: ни одного «луча света в темном царстве» // Русская литература XX века. Вып.З. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. пед. ун-та, 1996. С. 109-119.

кольцо, ловушка, западня, яма. За ними угадывается, как сказал бы В.Н.Топоров, некая «замышленная против человека, "нечеловекосообразная", принудительно-принуждающая обуженность, замкнутость, непроходимость, приговоренность человека к деформированному пространству несвободы»¹¹. Американская славистка Джозефина Волл проницательно пишет о «клаустрофобной атмосфере художественного пространства Петрушевской»¹². Солидаризируясь с такой оценкой, диссертант, однако, обращает внимание на присутствие в текстах писательницы не замечаемого зарубежными коллегами идеального начала, в котором угадывается другое - открытое, дающее душе состояние восторга, вдохновения и подлинной жизни - «плюс-пространство». Слова-индексы этого пространства создают такой ряд: просторный, высокий, светлый, чудесный, свобода, свет, сияние и т.п.

Особо значимую роль в характерной для писательницы амбивалентной пространственной трактовке мира играет форма круга. Круг - это идеальная модель жизни человека, в которой пространственное и временное объединяются движением, приводящим к совмещению конца и начала. У Петрушевской хронотоп круга чаще всего приобретает значение символа безысходности человеческого существования. В повести «Время ночь» возникает близкий кругу образ западни как трагический образ жизненного мира. В конце 1990-х появляется новое и очень органичное в авторской «геометрии пространства» слово-образ - лабиринт - в одноименном рассказе. Оставаясь символом сложного, запутанного, бесконечного поиска выхода, лабиринт одновременно выступает синонимом драматической, но - свободы, разомкнутости, встречи. Из тесноты антипространства неорганичной жизни - сквозь лабиринт - в глубинное, духовное, эзотерическое пространство -таков путь героини этого рассказа. В основе поэтического преображения немолодой библиотекарши в Прекрасную Даму лежит блоковский литературный миф, сочетающийся с фольклорным (сказочным) мотивом чудесного кольца. Миф, легенда, преобразуясь, обретают новую образную жизнь в роли метафоры. Просветленный финал эзотерического покоя и счастья - органичный итог мифопоэтической структуры рассказа - открывает в антитезе Петрушевской ожидаемое, желанное, глубинное движение навстречу неслиянных, несовместимых миров.

Эзотерический пласт анализа психологии в современной литературе продолжен в последнем разделе второй главы - «Формы проявления «эзотерического» сознания в прозе В.Пелевипа» - на совершенно ином художественном материале. Постсоветское литературное пространство обнаруживает, выявляет особый процесс, который можно назвать «маргинализацией социальности». Неприязнь героев Пелевина к политике и идеологии предопределяет их стремление вырваться из тесноты и абсурда социального существования в другое измерение. Эзотерический мир Пелевина эклектичен по происхождению, он конструируется из мотивов западно-европейской трансцендентальной философии, идей буддизма, мистического учения Карлоса Кастанеды. Архетипический сюжет вечного возвращения - точнее, поиска и невозвращения - становится доминирующим в

¹¹ Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического. М., 1995. С.499. 12

Wall Josephine. The Minotaur in the Maze: Remarks on Lyudmila Petrashevskaya// World Literature Today: A

Literatury Quarterly of the University of Oklahoma. Vol.67. №1. 1993. P.125-126.

структуре большинства его текстов. Мифологический Икстлан, в понимании Пелевина, - не просто место, где когда-то жил человек, а символ всего, к чему он стремится и чего он никогда не достигнет. Однако если для героев Кастанеды жизнь представляется тайной и чудом, то герои Пелевина воспринимают ее как тотальный абсурд и тупик.

Будничная, повседневная реальность - та, что претендует на роль действительности, по Пелевину - имеет откровенно симулятивный характер. Тоталитарное пространство в его текстах - не театр, на подмостках которого разыгрывается историческая драма, а площадной раешник с копеечной бутафорией. Многие выразительные детали пелевинских текстов подтверждают эту мысль: картонная ракета и бутафорский луноход (стальная кастрюля на трамвайных колесах с велосипедными педалями) в повести «Омон Ра»; снаряд наглядной агитации (плоский фанерный бульдозер на колесах-шасси тяжелого бомбардировщика ТУ-720) в рассказе «День бульдозериста» и т.п. Окружающий мир в изображении автора предстает чередой искусственно созданных и искусственно же сменяемых фантомов, симулякров; подмена подлинного мнимым, настоящего вымышленным, органического иллюзорным в его текстах происходит почти незаметно. Думается, именно в этом смысле М.Эпштейн всю прозу Пелевина называет виртуальной, ускользающей, мерцающей. В сюжетах Пелевина осуществляется трансформация симулякров и фантомов в единственно непреложную психическую реальность, иначе говоря, «статусом реальности в художественном мире писателя обладает только укорененное в сознании героя»¹³.

Среди персонажей рассказов Пелевина отчетливо выделяются два типа, в диссертации они именуются - «зомби» и «сталкеры». Персонажи-зомби рисуются Пелевиным размашистыми пародийными мазками, здесь работает, главным образом, прием сатирического гротеска. Сложнее обстоит дело с героями-сталкерами. Они отвергают пошлую бутафорскую реальность (а вместе с ней идею объективного существования внешнего мира), отчуждаются от социума и всецело погружаются в субъективную область индивидуального сознания - проваливаются внутрь себя. Их чуже-родность унифицированному социуму маркируется специфической оценкой со стороны окружающих. Так, Омона Кривомазова («Омон Ра») называют «египтянином», Андрея («Желтая стрела») - «мистиком», героя «Принца Госплана» - «бирюком». Этих «странных», по мнению окружающих, героев-персонажей объединяет стремление хоть на время покинуть осточертевшее пространство всеобщей жизни и смерти. Сюжеты практически всех рассказов Пелевина демонстрируют бесконечное разнообразие импульсов и способов переходов в иные - параллельные -миры. В ходе анализа прозы ЛЛетрушевской и В.Маканина уже говорилось о приеме отчуждения автора от его персонажей и текста в целом как общей стратегии современной прозы. В структуре художественного мира Пелевина мы имеем дело с предельной формой отчуждения и от текста, и от читателя. Такая нетрадиционная позиция порождает обвинения автора в бездушии и мизантропии, но «живого» человека здесь нет, а есть анимационная фигурка. Герой Пелевина - не вполне человек (тот остался у экрана монитора), он сталкер: у него фактически нет тела (он бесплотен), у него нет лица. У героев Пелевина фактически нет имен: они или асемантичны (Иван, Саня), или

¹³ Генис А. Поле чудес. Виктор Пелевин // Звезда. 1997. № 12. С.230-233.

превращены в иероглиф {Омон, Хан, Вавилен). Имя собственное для Пелевина всего лишь сочетание букв, обозначающее мгновенную и иллюзорную форму, которую принимает безымянное сознание. В этом смысле критики вполне обоснованно полагают, что героями Пелевина становятся эманации авторского сознания. Действительно, герой Пелевина - это чистое сознание, мысль и ощущение, его цель - невесомость, отрыв от земного тяготения и собственной оболочки.

Освобождение от социальности и от собственной внешней оболочки в текстах Пелевина, как правило, осуществляется через метаморфозы и превращения («Проблема верволка в Средней полосе»», «Жизнь насекомых»). Другое, отличное от человеческого, сознание открывает иной взгляд на тайну нашего пребывания в мире, поэтому перевоплощение в животное или насекомое представляется способом обнаружения метафизической сути мира. Из текста в текст писатель настойчиво повторяет ситуацию неравенства субъекта самому себе: люди и насекомые, человек - оборотень, советский служащий и принц из компьютерной игры. Однако в пространстве авторской идеи перевоплощения неизбежно обесценивается самоценность человека: он (человек) все время оказывается относительным и полуистинным. Это «человек без свойств», бесплотный, бестелесный, бесполый сталкер, но только такой герой оказывается способен к трансценденции. Так, соотносимый с общей направленностью современной литературы процесс деперсонализации у Пелевина получает весьма специфическое наполнение, становясь способом осуществления заветной цели всех его героев (в конечном счете, и авторской интенции) - освобождения от своего физического «я» во имя преодоления конечности существования.

Спонтанное течение мыслей, образов и ассоциаций, промежуточное состояние между бессознательным и сознанием - то, что традиционно называется «потоком сознания» - Пелевин наделяет рефлексивной способностью сознания. Многообразные формы бессознательного - превращения (метаморфозы), сновидения, астральные путешествия (полеты) - подвергаются в его рассказах и повестях художественной рефлексии. Так, в основе концепции сновидения у Пелевина лежит идея всеобщности метаморфоз и иллюзорности существования, поэтому авторская модель мира конструируется в условно-призрачных пространственных и временных координатах сна. Другой важнейший элемент художественного мира Пелевина - полет - воплощает идею преодоления физического закона гравитации и одновременно являет собой образ сублимированной компенсации (стремления решить жизненные проблемы посредством ухода от них в творческое воображение). У этого психологического мотива в художественном мире Пелевина есть еще одна, можно сказать, идеологическая функция, а именно: полет представляется автору попыткой максимального освобождения от иерархичности традиционной парадигмы мышления. Проповедуя идею абсолютного освобождения, Пелевин трезво сознает опасность достигнутой цели, и быть может, поэтому в романе «Generation "П"» даже вожделенная «свобода» предстает симулякром, тотально внедряемым в массовое сознание. Телевидение, дающее зрителю гипнотическое ощущение присутствия в другом пространстве, становится - в определенной степени - способом зомбирования его сознания. Так современный человек из homo sapiens превращается в homo zapiens, человека переключаемого (от англ. zapping -переключение TV с одной программы на другую), в виртуальное бессубъектное

состояние, регулируемое телеоператором, а место человека занимает анимационная фигурка на телеэкране, ведущая свое призрачное существование, совершающая воображаемые действия и вступающая в иллюзорные отношения.

Третья глава диссертации - «Жанровые конструкции в прозе конца XX века» - обращена еще к одной области формообразования в современной литературе - к строению и трансформации жанровых форм малой прозы. Для литературы последних десятилетий ушедшего века характерно особо интенсивное стилевое движение, которое определяет и напряженные жанровые искания сегодняшней прозы. Ощущение завершения, итога, свойственное художественному сознанию 1980-1990-х годов, порождает в прозе конца века мучительные, но, вместе с тем, и плодотворные искания на путях синтеза разных тенденций и форм культуры, а всякий поиск новой формы начинается, как правило, с рефлексии по поводу формы старой. «Романизация жанров» (М.Бахтин), специфичная для словесности XX века, сопровождается многообразными трансформациями жанрового канона. В результате роман становится местом встречи и диалога разных культурных традиций и тенденций. В движении прозаических жанров в представляемой диссертации выделяются следующие существенные тенденции: беллетризация, минимализация и гибридизация.

Так, жанровая структура, распавшись на «верхнем» этаже литературы, уходит на «низший» ее этаж, как бы компенсируя собой свободу «верхнего» уровня. Романный принцип с его разнообразными вариациями и жизненными перипетиями активно используется масскультом, составляя сюжетную схему многочисленных книжных и телесериалов. Сложность, возникающая и перед читателем, и перед литературно-критической мыслью современности, состоит в том, что провести четкую границу между массовой и серьезной литературой не всегда представляется возможным. В то время как массовая литература без стеснения тиражирует открытия классики, «новая проза» дерзко вторгается на жанровую территорию литературы массовой, соединяя приемы западных фэнтези, ремейка, детектива, криминальной истории, мелодрамы, триллера и т.п. с русской жанровой традицией, национальной историей, русской ментальностью. Так в литературе современности рождаются синкретичные жанры: детективная пастораль («Вещий сон») и уличный романс («Братья») А.Слаповского, мещанский роман («Иван Безуглов») Б.Кенжеева, «Жизнь насекомых» В.Пелевина, «Бульварный роман» А.Кабакова, «Записки экстремиста» А.Курчаткина, «Love - сто-рия» Г.Щербаковой, «Удавшийся рассказ о любви» В.Маканина.

Общий для всех жанров современной прозы процесс минимализации проявляется прежде всего в активизации малой прозы - во всем разнообразии ее форм и вариантов. В условиях кризиса крупной формы, связанного с падением кредита доверия к «авторитетному» повествованию, безотносительно к идеологическому знаку, на авансцену выдвигаются малые жанры прозы, неприхотливые, мобильные и наиболее способные к формотворчеству. Малая форма становится способом переосмысления формы крупной - романа, в первую очередь - его формообразующих механизмов, его жанровых интенций. Например, специфика современного рассказа проявляется в том, что он часто похож на анекдот «старого типа»: в нем представлено одно событие, в котором участвуют минимум героев, а предельная скупость описаний сочетается с символической точно-

стью деталей. Анекдот легко внедряется в художественную структуру практически любого современного текста, поскольку обладает качествами, отвечающими требованиям новой литературной ситуации: лаконизмом, парадоксальностью, коммуникативностью. Современный анекдот разворачивается в картину, в целом представляющую наш абсурдный мир, в то время как роман нашего времени, наоборот, свертывается и сжимается до стенограммы. Механизмы такого романного свертывания блестяще демонстрирует проза Л.Петрушевской.

На максимально сжатом текстовом пространстве ЛЛетрушевская жестко спрессовывает несколько сюжетных линий, намеренно создавая впечатление их переизбыточности. Подобный сюжет-стенограмма отвечает требованиям предельной насыщенности текста информацией (в 20-е годы существовал термин «грузофикация», сегодня назовем это качество «гиперинформативностью», или - воспользовавшись компьютерной терминологией - «разрешающей способностью»). Насыщенность и избыточность в таком тексте парадоксально соединяются со стенографической сжатостью, тягучая вязкость «плетения кружева» текста - с дискретным характером динамического сюжета-стенограммы. Парадоксальное сочетание клубковости-дискретности в сюжетах Петру-шевской открывает взгляд повествователя, оценивающего мир как катастрофу. Иными словами, в жанровом отношении мы имеем дело с сопряжением редуцированной романной структуры с элементами античной трагедии - жанром, наиболее адекватно выражающим концепцию мира и человека, специфичную для авторов современной прозы.

Жизнь, по Петрушевской, состоит из «свернутых до стенограммы романов», подлинный смысл которых неведом героям-персонажам, но к нему неуклонно подвигает своего читателя автор, причем ее рефлексия над сюжетами жизни и смерти предстает принципиально незавершенной, развернутой в бесконечность. Реализации этой концептуально важной для автора задачи способствует просторное поле цикла, предоставляющее оптимальные условия для художественных экспериментов по скрещиванию жанровых конструкций. Одновременно со свертыванием крупной формы в мире Петрушевской наблюдается тяга к объединению миниатюр, представляющих разные фрагменты распавшейся целостности. Произвольно располагая эти «куски» и фрагменты, автор складывает из них бесконечное множество «узоров». Именно так образуются, варьируются и разрастаются (по объему и составу) прозаические циклы ЛЛетрушевской: «Реквиемы», «Тайна дома», «Непогибшая жизнь», «В садах других возможностей», «Песни восточных славян», «Настоящие сказки», «Дикие животные сказки», «Морские помойные рассказы».

Общий для всех жанров современной прозы процесс минимализации имеет еще одну важную грань: «сжатие» текста выступает и как способ переосмысления классических и воскрешения архаических жанровых схем - в конце XX века наблюдается весьма активный процесс возвращения на культурную орбиту архаических жанров, трансформирующихся под влиянием потребностей литературного развития «закатной эпохи». Как предвидел О.Манделыптам, «роман возвращается к истокам - к летописи, агиографии, к «Четьи Минеи». Добавим - к анекдоту, притче, мифу. Востребованность мифа в эпоху постмодерна мотивируется тем, что хаотическую случайность эмпирической жизни миф возводит к закономерно-осмысленной модели, в результате чего злобо-

дневное оказывается «кажимостью», а вечное - сущностью. Архаические модели и сюжетные структуры дают возможность сказать самую важную правду «о тайной глубине жизни», избегая при этом прямого пафоса, риторики и дидактики. Анализ большого числа художественных текстов позволяет утверждать, что непосредственный контакт сегодняшней прозы с «неготовой, становящейся современностью», сопровождаемый активизацией архаических жанровых тенденций, изнутри перестраивает традиционную структуру малых жанров прозы. В подтверждение этой мысли в диссертации разворачивается несколько конкретных сюжетов на тему жанровых реконструкций в прозе конца XX века.

В разделе «Притча и притчевость» отмечается резкое возрастание интереса к дидактико-аллегорическому жанру как в интеллектуальной литературе, так и в массовой культуре. Притча -палимпсест памяти не только жанра, но культуры в целом, ибо ее генетический код есть «матрица возможностей», из которых каждая национальная культура выбирает необходимые ей комбинации. У отечественной притчи есть свои характерные особенности - эклектичность и учительность, что связано с христианской культурой, где притча традиционно имела значение нравоучительного рассказа. Однако в процессе адаптации архаической жанровой структуры к ситуации постмодерна возникают воистину парадоксальные явления: глубоко монологический жанр (каноническая христианская притча) соединяется с диалогическим (коаны, суфийская притча), порождая тексты, эклектичные по генезису, но в ряде случаев значительные по своей художественной ценности.

Повести и рассказы В.Маканина представляют богатейший материал для исследования трансформационных процессов, происходящих в жанровой сфере¹⁴. Притчевость, необходимая его стилю, направленному в глубину мира (человека, ситуации, времени), цементирует в его текстах самые разные жанровые формы (басню, анекдот, миф, легенду, новеллу, эссе, афоризм и т.п.), которые, перестраиваясь, получают новую смысловую нагрузку. Этика и дидактика канонической притчи парадоксально сочетаются в его прозе с органическим для автора релятивизмом: не судья. Вообще современная притча (и маканинская, в первую очередь) - это во многом реакция на литературное слово, слово, существующее внутри литературы и для литературы; она выводит слово -«цитату из вечности» - в более широкий контекст. Притчевость художественных текстов представляет практически неограниченные возможности для их многоуровневого прочтения, зависящего исключительно от житейского, интеллектуального и духовного опыта читателя. Разнообразные притчевые модели последовательно конструируются Маканиным - с целью объемного, многоаспектного, углубленного (с погружением в ее «недра») анализа современной действительности. Так, поэтика повторений, разрастание смысла за счет символической природы «цитат из вечности» трансформируют рассказ «Кавказский пленный» в притчу о красоте.

Тема красоты в рассказе Маканина проходит, как в музыкальной фуге, поочередно в разных регистрах, с различными вариациями и преобразованиями, чередуясь с интермедиями, и каждое новое ее развертывание сопровождается всевозможными контрапунктами - противоположениями.

¹⁴ См.: Климова Т.Ю. Притча в системе художественного мышления В.С.Маканина: Автореф. дис... канд. филол. наук. Томск, 1999.

Композиция «Кавказского пленного» выстраивается как бы на трех одноголосых темах, которые контрапунктически сочетаются в одновременном трехголосом звучании, образуя одну, называемую в теории музыки «тройной» (трехголосой) тему: красота - опасность - память; эрос - танатос

- зов; обмен - подмена - неизменность. Подмена понятия «красота мира» - «красотой местности»

- становится всего лишь первым обменом в череде многих, описанных Маканиным: подмена мира

- войной, любви - физиологией, ответственности за свою жизнь - бездумным существованием в
массе, в потоке. Люди не могут не слышать тревожащий их зов красоты, она властно притягивает
(пленяет), но и карает людей, разучившихся внимать и служить ей. Таким видится нравственный
урок и пафос этого произведения.

Повесть «Буква А» оценивается критикой как лучшая маканинская притча - «притча о свободе и рабстве». Искусно имитируя стилистику лагерной прозы, обыгрывая аллюзии на «лагерную прозу» («Один день Ивана Денисовича» А.Солженицына и «Сентенцию» В.Шаламова), Маканин строит свой собственный, отличный от конструкции названных вещей, аллегорический каркас. Его повесть действительно превращается в развернутую метафору движения к свободе всего русского общества второй половины XX века. Между тем социальная аллегория представляет только один, притом лежащий на поверхности, смысловой пласт притчи. Второй - глубинный и тоже неоднозначный - связан с так называемым логоцентризмом. Название повести как бы редуцирует шаламовскую «сентенцию», оставляя от его слова-заглавия только букву - загадочную «А» - первую (впрочем, первую ли?) букву слова, объединявшего зеков в ожидании воли. В маканинском тексте заветное слово утрачивается, любые замены оказываются бессмысленными, потому что в лагерной («горизонтальной») жизни, лишенной метафизического измерения, такие важные слова, как счАстъе, знАние, свободА, воспринимаются как смешные и неуместные. Маканин холодно и жестоко выносит приговор несчастному, но грубому, потерявшему себя человеческому стаду. По прочтении его повести остается боль не столько за человека, сколько за букву, за забытое слово, чья духовная энергия, не востребованная человеком, растворяется в красоте природного мира и продолжает притягивать к себе неопределенные мечтания вчерашних рабов.

Притчевость как способ мышления и явление стиля, тяготеющего к общекультурной символике в разрешении будничных и, вместе с тем, - метафизических проблем бытия, неизменно присутствует и в прозе Петрушевской, но в конструктивном и семантическом плане наиболее продуктивными оказываются более органичные для ее индивидуальности жанры сказки и мениппеи. Поэтому в следующем разделе - «Мениппея и мениппейная игра» - речь идет о необычайной актуализации жанра «экспериментирующей фантастики» (М.Бахтин) и в массовой, и в высокой литературе. Причины ее востребованности видятся в том, что обращение к гротеску и фантастической условности помогает выявить черты социально-психологической реальности нашего времени: ее двойственность, текучесть, неуловимость границ между заурядным и абсурдным, обыденным и кошмарным, реальным и потусторонним, живым и мертвым. Сюжетное и морально-психологическое экспериментирование, свобода от этических и эстетических норм («мениппей-

ный нигилизм»), оксюмороны и «мезальянсы всякого рода» органично вписываются в новейшую парадигму художественности.

Как известно, теорию жанра в аспекте исторической поэтики в литературной науке глубоко обосновал М.М.Бахтин. Применяя теоретические установки ученого к ситуации постмодернизма, М.Липовецкий выдвигает весьма перспективную гипотезу, предлагая рассматривать мениппею в качестве метажанра, а мениппейную игру как жанрово-стилевую доминанту современной прозы¹⁵. Действительно, структурные и семантические параметры мениппейного жанра в наибольшей степени коррелируют с гибридностью и эклектичностью как ведущими тенденциями в развитии жанров современной прозы. Мениппейность современной литературы предельно обнажает условность, иллюзорность существующего миропорядка, не прекращая напряженных поисков ответа на «последние вопросы».

Герои мениппей Петрушевской (книги «В садах других возможностей» и «Где я была») беспрепятственно перемещаются в мире, свободно проходя сквозь любые границы (перегородки, «прорехи»), в нем существующие. Здешнее и потустороннее, реальное и метафизическое в этих текстах пребывают в диффузном состоянии: в «реальном» их плане постоянно сквозит план метафизический, в то время как сверхъестественное в мире автора выглядит вполне обыденно. В ме-ниппеях Петрушевской в центре внимания оказываются мистические переходы из одного «царства» в другое, причем способы движения человека в иное измерение его жизни представляются писательницей с почти энциклопедической широтой. Это и суицид (удушение и отравление в «Черном пальто»), и наезд транспортного средства («Мистика», «Где я была»), и утопление («Бог Посейдон»), и болезненные галлюцинации («Новый Гулливер»), и фобии, безумие («В доме кто-то есть»), и наркотический бред («Глюк»). В рассказе «Три путешествия. Возможность мениппей» три сюжета по-разному фиксируют мгновения существования героев Петрушевской на грани жизни и смерти. «Первое путешествие» - это сочиняемый автором рассказ о предсмертном видении старого человека, «Второе путешествие» рисует посещение героиней разрушенного землетрясением города - царства мертвых, а в «Третьем путешествии» мы участвуем в бешеной автомобильной гонке по ночной горной дороге. Три фантазийных сюжета скреплены жанровой рефлексией автора по поводу мениппей -рассказа, действие которого происходит в загробном мире. Отправной точкой рефлексии становится «Божественная комедия» Данте: Какой это роскошный жанр, ме-ниппея, мениппова сатура! Какой это роскошный жанр, что автор в письменном виде отомстит всем врагам, превознесет своих любимых и сам при этом безнаказанно остается парить над миром как пророк.

Переходу из фантазии в реальность, их «взаимоперетеканию», автор дает собственное наименование - трансмарш. В этом неологизме «бликуют», накладываются друг на друга значения двух слов-омонимов: 1) транс - фр. - состояние кратковременного расстройства сознания, отрешенности, экстаза, «ясновидения»; и 2) транс - лат. - сквозь, через - движение через какое-либо пространство, пересечение его. В структуре сюжетов Петрушевской актуализируются оба значе-

¹⁵ Липовецкий М.Н. Русский постмодернизм. Очерки исторической поэтики. Екатеринбург, 1997. С.290,295.

ния. Предлагая читателю (разумеется, в ироническом модусе) наброски и тезисы будущего доклада о жанре мениппеи, писательница, по сути, ведет анализ разных нарративных структур, именуемых «явный трансмарш» и «тайный трансмарш».

Будущий «доклад» о жанре мениппеи составляется автором в экстремальной обстановке ночной автогонки, стремительно приближающейся к своему финишу. В описание этой кошмарной гонки - русского экстрима - в ухудшенных условиях, без рук, без скафандра - монтируется эстетическое кредо писательницы, заявленное в форме прямого обращения к читателю: Ну что ж, я его понимаю - в литературе я тоже не пользовалась ничем, выскакивала на опасную дорогу как есть и мчалась на дикой скорости, возможно, пугая Тебя, о читатель! В программном рассказе Петрушевской манифестируется парадоксальная писательская стратегия (в старину, когда я еще только начинала писать свои рассказы, я постановила никогда и ничем не привлекать читателя, а только его отталкивать), где в сложной комбинации сосуществуют нарративный, лирический, драматический, фантастический, эссеистический, философский и юмористический модусы повествования.

«Трехпланное построение мениппеи», по Бахтину, проявляется в перенесении действия и диалогов с земли - в рай и преисподнюю. Эмблематика рая в рассказе «Три путешествия» предстает в двух, очень близких по сути, но отличающихся интонационно вариантах: пасторальном и ироническом. Движение вверх/вниз видится амбивалентным и взаимообратимым: головокружительная гонка (какой странный у нас слалом - все вверх и вверх, вжжик!) оборачивается падением на дно темной пропасти, и, наоборот - в конце спуска открывается вид как с самолета. Все эти подвижные границы между жизнью и смертью имеют и другое - психологическое обоснование. Наряду с самым распространенным представлением, согласно которому подземное царство - это место пребывания умерших, душа которых отделилась от их земной оболочки, существует и еще одна возможная интерпретация этой архетипической «пары», согласно которой рай и ад трактуются как зеркальное отражение нашей собственной психики. Поскольку умершие живут в воспоминаниях и память о них остается в сокровищнице подсознания, образ подземного царства может быть истолкован как подсознательное в самом человеке: тот, кто хочет осознать самого себя, должен испить «памяти» из правого ручья Стикса - Мнемозины, и избегать левого ручья - Леты -«воды забвения». Давно забытые фигуры и образы возникают в резервуаре памяти героинь целого ряда рассказов-мениппей Петрушевской («Бог Посейдон», «Где я была» и др.).

Свои странные, мистические истории Петрушевская рассказывает, пряча ирреальное в груде осколков реальности и выстраивая повествование-загадку, в котором смешиваются все типы «трансмарша». Условная модальность в ее текстах, как правило, грамматически не выражена, она присутствует имплицитно, неявно, например, в качестве «возможности мениппеи», обозначенной в двойном заглавии рассказа, в финале которого прием сюжетного экспериментирования (менип-пейной игры) как бы обнажается - на самом деле является не хэппи-энд, а еще один вид мениппеи - дорога, по которой мы не пошли.

Широкие возможности для жанровых экспериментов и эстетических игр в литературе 1990-х годов открывает, наряду с мениппеей, и сказка. Игровая атмосфера, артистизм повествовательной организации, широчайшие интертекстуальные возможности сказки делают ее необычайно привлекательной зоной для художественного эксперимента. Сказочное повествование предоставляет уникальные возможности ненавязчиво, в игровой форме осуществлять и оценочную, и дидактическую функции. Современная литературная сказка продолжает творить иллюзорный, но справедливый и прекрасный мир, противопоставляя его бессвязной алогичности реальной жизни и опровергая хаос действительности. В условиях естественного угасания собственно фольклорных традиций сказочного жанра особый смысл приобретают пути трансформации идейно-эстетического комплекса фольклора через индивидуальные художественные системы. Поэтому следующий раздел работы - «Эстетический диапазон сказок Л.Петрушевской» - имеет своим предметом расширение конструктивного и смыслового плана сказочного жанра в прозе художника за счет интереса современного автора к будничной жизни, парадоксально совмещающей в себе бытовое и волшебное.

Петрушевская апеллирует к фольклорной и литературной памяти читателя по-особому, в духе свойственного ей эпатирующе свободного стиля. Свободное обращение с традицией входит в правила игры, характеризующей самое существо ее поэтики: это и игра типажами (принцы, принцессы, колдуны), и игра подтекстом («Будильник»), и игра детским и взрослым восприятием («Королева Лир»). Ее сказка создает ситуации перевернутого, абсурдного мира, в котором, в соответствии с фольклорной традицией, но еще более активно (благодаря всевозможным «смешениям» - и сказочного мира, и реальной сегодняшней жизни), происходит непременное разоблачение зла. Жизнь в игре получает особую, характерную именно для Петрушевской атмосферу «неподлинной подлинности», благодаря чему к читателю возвращается сознание того, что целостность существования человека в чужом для него мире возможна, как возможна и уверенность его в своих силах. Созданию игровой, театральной атмосферы сказок Петрушевской служат и определенные игровые приемы организации их сюжетно-композиционной формы: сюжетный «перевертыш», атональный тип сюжета, кумуляция. Поистине уникальны лингвистические эксперименты писательницы, выступающей в амплуа сказочницы. Петрушевская всецело отдается власти стихии устного слова, творя его формами и своеобразный словарь, и фразеологию, и синтаксис. В речи сказочных героев Петрушевской совмещаются слова как официально-делового стиля (слова-термины, англицизмы и латинизмы), так и диалектизмы и просторечия, а также - окказионализмы и молодежный сленг. Стык контрастных стилистических пластов в сказочных текстах автора особенно резко проступает в сочетании литературной, профессиональной и брутальной лексики и фразеологии.

Новый поворот в развитии Петрушевской фольклорной сказочной традиции видится в специфическом преобразовании автором сказочного юмора - в юмор особого рода - в черный юмор, тоже органичный для демонстративно острой поэтики писательницы. У Петрушевской сказочное («розовое») начало настолько тесно переплетается с началом реально-повседневным («чернуш-ным»), что их сложно, а иногда и почти невозможно отличить одно от другого. Через гротескно-

вымышленное в ее текстах явственно проступает действительность в ее повседневном быте, в «синяках» жизни; но, несмотря на это, заканчиваются все ее сказки, согласно сказочному канону, благополучно и счастливо. Так элементы «черной эстетики» парадоксально сочетаются в ее прозе с добрым и жизнеутверждающим началом.

Свойственный поэтике Петрушевской жанрово-стилевой эпатаж особенно выпукло проявляется в одном из ее последних сказочных циклов. Само его название - «Дикие животные сказки. Первый отечественный роман с продолжением» - формирует понятие о новом жанре «литературы абсурда». Как тонко замечает Ю.Серго, определение «дикие», подчеркивающее эффект «до-литературности», первобытности, и перестановка слов («животные сказки» вместо «сказки о животных») одновременно демонстрируют и отталкивание от фольклорно-литературной традиции, и опору на нее; и разрыв с традицией, и тяготение к ее специфическому (по типу массового сознания) воспроизведению¹⁶. Действительность, преломленная сквозь призму обывательского сознания, предстает в этих сказках в абсурдно-пародийной форме, создаваемой приемами басенной аллегории («Конец праздника», «Карьерист», «Жажда славы»), литературной пародии («Три сестры», «Дядя Ваня», «Отелло», «Klava Karenin») и автопародии («День рождения Смирнова», «Cinzano»). Автором предлагается модель цикла, пародийно ориентированная на эпос, на его современную модификацию - мультсериал (Ю.Серго). Природа языка мультипликации как нельзя лучше соответствует многожанровому мышлению современного художника, она исключительно приспособлена для передачи разных оттенков иронии и создания игрового текста, предлагая образ внешнего мира на языке детского рисунка, карикатуры, пародии, примитива. Не случайно, анализируя поэтику мультипликации, Ю.М.Лотман проницательно подчеркивает в ней «созвучное художественному мышлению XX века соединение в одном художественном целом разных типов художественного языка и разной меры условности»¹⁷.

Традиционные сказочные формулы, литературные сюжеты и герои подвергаются в «Диких животных сказках» вольной интерпретации, игре и пародии. Сказочная форма используется для двойной иронии: автор карикатурно описывает безобразия обывательского существования, но заканчивает создаваемую им картину счастливым восстановлением порядка в семье и «статусом кво», устанавливающимся в мире. Мораль зачастую выражается Петрушевской прямо, как в басне, но воспринимается она, благодаря намеренному упрощению дидактического звучания, как откровенная пародия на поучительную историю или как лукавый трюизм (например: собственность вредная вещь, забываешь о душе; психология психологией, а все решает питание). Двойная ирония выступает здесь и как неявный способ обнаружения авторского присутствия, и как способ адаптации сказочного повествования к современному восприятию.

Итак, сказочный жанр в современной прозе становится объектом его острого эстетического переосмысления, ибо элементы его поэтики служат исходной точкой, от которой писатель конца XX века отталкивается и которую - в то же время - иронически «отрицает», избирая путь непря-

¹⁶Серго Ю.В. Поэтика сюжета и жанра в прозеЛ.Петрушевской: Автореф. дис... канд. филол. наук. Екате
ринбург, 2000. С. 13.

¹⁷Лотман Ю.М. Об искусстве (О природе языка мультипликации). СПб: «Искусство-СПб», 1998. С.674.

мого выражения идеала человечности и духовности. Поэтому нетрадиционные сказки Петрушев-ской при любой их окрашенности (пародийной, морализаторской, юмористической, аллегорической) поднимаются к высокому гуманистическому пафосу. Цель автора - при всем несовершенстве современного мира и человека «сказочным» способом выразить надежду на то, что истинные ценности (добро и справедливость, любовь и красота) все еще живы в этом мире.

Интенсивный процесс гибридизации разноприродных жанровых форм в середине 1990-х годов вызывает к жизни еще один жанровый феномен - столь же исключительный, сколь и закономерный. О нем идет речь в следующем разделе главы - «Карамзин деревенский дневник» как опыт синкретизма». Включение в контекст работы о прозе конца XX века произведения, написанного верлибром и репрезентируемого самим автором жанром «поэмы», может показаться не вполне уместным, но именно верлибр как пограничная, стихотворно-прозаическая жанровая форма создает прецедент смешения даже не жанров, но родов литературы, что отвечает общей направленности нашего исследования формотворческих устремлений современных художников. Среди жанровых экспериментов Петрушевской это, пожалуй, один из самых дерзких. Традиционная повествовательная форма здесь подвергается полной деконструкции, автором задаются решительно новые правила игры. Речь идет о новой оптике универсального зрения, которое фиксирует самые, казалось бы, обыденные вещи и тривиальные события, превращая их в произведение искусства. Текст «Карамзина...» состоит из отдельных сюжетов-микропоэм, нанизываемых на некий общий каркас. Из осколочных фрагментов собирается картина, из лоскутков - полотно, из мгновений - вечность. «Дневник» заполняется множеством избыточных, с точки зрения высокой поэзии, подробностей, почти сырого материала, требующего, согласно классическим литературным канонам, обязательной редакции и редукции, но для Петрушевской именно сырые, необработанные «куски» и подробности жизни, ее мгновения и мимолетности самоценны и значимы. Они запечатлены, а значит - остановлены и увековечены, обретя тем самым бессмертие в памяти и слове: exegy им monumentum / вечная память моментам /

Эффект самовыражающегося жизненного потока воплощает авторскую эстетику, которая позволяет смело и убедительно совмещать житейские мелочи с истинно поэтическим видением жизни и симфоническим ее воплощением. Новая оптика в изображении предмета приводит к кардинальным изменениям в архитектонике текста «дневника». Петрушевская как бы возвращается к синкретической форме, к исконному виду поэзии, в котором отчетливо проступает еще не организованная стихотворным размером музыкальная стихия языка. «Карамзин» видится действительно симфоническим произведением, в котором какофония стихийного жизненного потока парадоксально совмещается с классическими законами гармонии и музыкальной композиции. Не случайно книга Петрушевской прочитывается в диссертации как пятичастная симфония: часть I - Соната, часть II - Анданте, часть III - Скерцо, часть IV - Рондо, часть V - Адажио.

В экспозиции симфонической сонаты представлены две темы - главная и побочная (эстетическая и социальная). В сонатной репризе обе темы, сплетаясь, образуют единый микросюжет. В заурядном анекдоте из деревенского быта (о вставленной в чулане раме) обнаруживается «мифо-

логическая подкладка». Обычная история, как мама мыла раму (намеренно перекликающаяся со школьным букварем), завершается картиной рассвета, отсылающей к образу яйца - древнейшему символу космоса: восход /сырого желтка/в свежем белке. Во второй, наиболее драматической части симфонии - Анданте - доминирующими становятся мотивы судьбы и смерти, причем греческие трагедии разыгрываются в сберкассе - совершенно в духе парадоксальной поэтики Пет-рушевской. Сберкасса (вариант: почта) выступает в качестве одушевленного, чуть ли не мифологического существа, чьими руками вершится рок: полный крах/сила судьбы. Все последующие сюжетные мотивы Анданте - о смерти. С одной стороны, образ смерти предстает предельно обы-товленным (Рая рассказывает про женщину Катю, повстречавшую свою смерть: оделась как она / обулась в калоши / покрылась платком / как Катя / бедно одетая / смерть / больная убогая / своя). С другой стороны, обыденные образы трансформируются в мифологические: коровы - кентавры, козы - рогатые жены ада.

Третья часть симфонии - Скерцо (итал.- шутка) - состоит из подчеркнуто контрастирующих музыкальных тем и мотивов. По законам музыкального жанра лирический пассаж сменяется ироническим, за дуэтом о женском счастье следует комический диалог «Шапкин в автобусе», даже графически оформленный как комическая реприза. В конце Скерцо разыгрывается травестирован-ная драма под названием «Отелло»: баба Таня Отелло /дед Коля Дездемона белая рубашка / соседки / бабы /Яги /. Четвертая часть симфонической поэмы - Рондо - состоит из трех глав. В трехчастных «Песнопениях луга» в качестве рефрена - формообразующего элемента рондо - выступает беззлобная матерная песня деревенского пастуха, обращенная к его четвероногим подопечным. При повторах она остроумно заменяется авторскими скобками - (см. прим. авт.). «Разговор телефонистки» - пролог любовного романа - воспроизводит «односторонний диалог» (разговор по телефону), состоящий из одних междометий и рефрена - обязательного атрибута рондо (ом врешь /изоврался весь /ну врешь ведь /ой ну вру-ун /ведь врешь (и т.д.). Третий сюжет Рондо -«Сказки про электричество» - содержит ядро подлинной драмы, это редуцированная семичастная структура с темой электричества в качестве рефрена.

Пятая часть симфонии - Адажио - возвращает ее сюжет к главной теме сонатной экспозиции - мысли о том, как трудно ухватить пером или кистью мимолетности, запечатлеть на холсте или бумаге красоту и чудо жизни. Текст пятой части симфонической поэмы организуют две важнейшие автоцитаты: это «Сказка сказок» (мультфильм Ю.Норштейна, сценарий Л.Петрушевской) и рассказ «Через поля». Символический подтекст ночной дороги, идущей через распаханное трактористами поле, будучи подкрепленным автоцитатой, выводит нас к авторской формуле поэзии: поэзия (в двух словах) /преодоленный путь /ушедший страх /; иначе - творчество в представлении художника есть осознание и преодоление ужаса смерти (так всегда / входить страшно / войдешь нормально). Так, анализ текста «Деревенского дневника» позволяет уяснить важнейшую особенность уникального стиля ЛЛетрушевской - парадоксальное сочетание принципов сентиментализма и авангарда. В главе «Синатория» этот симбиоз получает формульное запечатление - Руссо Пикассо - и жанровое воплощение, выразившееся в сочетании элементов идиллии и примитива

{пары / сшитые локтями / там никогда не расстаются / гуляют среди рыб / птиц / кочек /речек / среди мироздания /все живы).

Подводя итог рассмотрению поэмы, в диссертации подчеркивается, что парадоксальная поэтика Петрушевской реализует себя на самых разных уровнях созданного ей художественного текста: не только на жанровом (экзистенциальная тема в «черной» аранжировке) и сюжетно-композиционном (осколочность, алогизм), но и на речевом (фонетическом и фразеологическом). Различные нарушения, отступления от «правильного» письма приводят к «неуклюжести» как свойству художественной формы, которая осознанно строится как форма атональная, эстетизирующая хаос и диссонанс и ведущая к созданию дисгармонического образа мира с нарушенными связями и отношениями. Этот «закон беспорядка», управляющий текстом Петрушевской, определяет и его слог, который характеризуется всевозможными стилистическими сбоями, эпатирующими нарушениями литературного этикета. В подтверждение этой мысли приводится точное наблюдение Ю.М.Лотмана: «Когда "слишком правильно" - значит, на неродном языке. Родной есть набор возможных неправильностей, вариантов, потому что он живой. Для того чтобы нечто жило, нужен резерв неправильностей, отклонений, тогда включаются такие сложные, мучительные процессы, как, скажем, любовь. Нельзя же любить абстракцию».

В последнем параграфе третьей главы - «Трансформации антиутопии в современной прозе» - диссертант обращается к современным опытам художественной футурологии, запечатлевшим противоречия эсхатологического сознания рубежной эпохи. На грани веков - а тем более тысячелетий - в общественном и индивидуальном сознании необычайно активизируются апокалиптические идеи, эсхатологизм переживается как скачок из истории в состояние «разорванности» мира, и это дает основание говорить об антиутопизме как специфическом качестве «рубежного» сознания - художественного сознания конца двадцатого столетия.

Антиутопия XX века, сохраняя присущие этому жанровому канону важнейшие элементы его «условной» поэтики, интенсивно вбирает в себя замечательные открытия «золотого века» русского романа: трагедийный конфликт, связанный с ситуацией нравственного выбора героя, и мощный философский пафос, сущность которого - предупреждение об опасностях, грозящих человеку и человечеству. Конкретные формы антиутопии весьма разнообразны: это и повесть, и рассказ, и притча, и философская сказка и т.д. Иными словами, отвечая на запросы нового времени, антиутопия движется по пути скрещивания со многими жанрами. Ближе других к классическим опытам футурологической литературной диагностики находится социальная антиутопия, представляющая реалии тоталитарного государства в гротесково-сатирической форме. Так выстроены, например, роман В.Войновича «Москва 2042» или рассказ В.Пелевина «День бульдозериста». Здесь в предельно утрированной форме «работают» такие приемы, как квазиноминация и псевдокарнавал. При всем том Пелевин, в отличие от Войновича, сосредоточивается не столько на социальном, сколько на психологическом гротеске, обнажающем метаморфозы сознания героя, знаменующие ключевой для автора процесс освобождения личности от морока и возвращения к своей собственной сущности.

В обстановке экзистенциального кризиса конца XX века современные писатели напряженно ищут варианты спасения человеческого «я» от выветривания, рассеивания и разрушения. Прежний антропоцентризм антиутопии, защищавшей индивидуальность от социальной унификации, сменяется феноменологическим подходом к человеку. Единичное, автономное «я» человека («человека как он есть») в современной прозе становится альтернативой социальной и исторической личности, превращаясь в главный объект исследования большинства художников конца XX века. Так, сюжет рассказа Л.Петрушевской «Новые Робинзоны. Хроника конца XX века» вырастает из «руссоистской» идеи бегства из цивилизации в природу. Новая робинзонада сочетает в себе несочетаемое - черты идиллии и эсхатологии. Внешний план повествования, развернутого Петрушев-ской, фиксирует приметы выживания, приспособления к новым условиям жизни. Второй, внутренний, пласт повествования насыщается эмблематикой катастрофы и смерти. Обращает на себя внимание топоним - речка Мора: он, с одной стороны, резонирует с именем родоначальника жанра утопии, а с другой - благодаря русскому корню «мор» (смерть) - рождает ассоциацию с мифологическим образом Стикса. Многие выразительные детали текста говорят о том, что возвращение современного человека в первобытность происходит не только на социальном, культурном, но даже на биологическом уровне («утолщения и наросты» на ногтях людей содержат явный намек на биологические мутации). Человечество - таков пафос «Новых Робинзонов» -движется вспять, в дикость, в пещеры, в логово, и - в отличие долгого пути восхождения к вершинам цивилизации - его падение вниз по эволюционной лестнице происходит стремительно и необр&фишле рассказа Петрушевской присутствует аллюзия на ветхозаветный миф о Ноевом ковчеге: Молчит приемник. Значит, им удалось бежать, значит, вокруг не осталось никого. Так сюжет «Новых Робинзонов» включается в контекст эсхатологического мифа, соотнесение с которым концептуально важно для рассказа, материализующего мифологему конца света. Оставаясь верной поэтике эксперимента и парадокса и включая структурные элементы архаического жанра в рамку апокалиптической футурологии конца XX века, Петрушевская предъявляет свойственный ей, трагический вариант антиутопии - идиллию в мире после будущего. Иные акценты в решении проблемы будущего расставляет В.Маканин.

Повесть «Лаз» критика начала 1990-х годов рассматривала и как антиутопию, и как притчу, и как параболу, и как чисто логическую абстракцию. Каждая из этих интерпретаций жанровой специфики маканинской повести имеет право на существование, однако каждая по-своему недостаточна, ибо не способна исчерпать все скрытые в тексте Маканина художественные смыслы. Писатель ведет читателя по пути расширительного толкования выстроенных им деталей, образов, мотивов, направляя его к многозначному пониманию обобщений - символов, в первую очередь, ключевого слова-заглавия - лаз. Расширение семантического поля заглавия писатель достигает за счет активного привлечения внетекстовых культурологических связей. Ассоциативные ряды слова-заглавия притягивают к себе различные, подчас противоположные по значению образы культурно-исторической традиции. В смысловом плане маканинская повесть позволяет выстроить длинный ряд оппозиций: верх - низ; ад - рай; тьма - свет; хаос - гармония; инстинкт - интеллект;

материальное - идеальное; плоть - дух; тело - душа; внешнее - внутреннее, сознание - подсознание, макрокосм - микрокосм; внешний мир - материнская утроба; наконец: Россия - заграница (эмиграция); народ - интеллигенция.

Хронотоп повести имеет символический характер и представляет метафизическую трактовку времени и пространства. На улицах верхнего города тихо и пусто, словно все вымерло, в городе под землей, напротив - обилие света, сверкающие рекламы, рестораны, полные товаров магазины и всюду люди, люди, люди... Верхний мир болен неврозом - боязнью открытого пространства, страхом пустоты - агорафобией (А.Генис). Люди прячутся по углам, норам, подвалам, в то время как открытое пространство улиц и площадей захватывает толпа, предстающая на страницах повести многоногой, безглазой, лишенной сознания стихией - безмысленной и бессмысленной... Нижний мир болен боязнью закрытого пространства - клаустрофобией; яркий и изобильный, он обречен, потому что в нем не хватает воздуха. При всей несхожести верхнего и нижнего миров они предстают взаимосвязанными частями распавшегося целого: верхняя жизнь отражается в жизни подземелья, как в кривом зеркале, смещающем акценты. Так, маканинская повесть убедительно свидетельствует о том, что традиционный для антиутопии конфликт «верха» и «низа» в новой системе нравственно-эстетических координат приобретает очевидную полисемантичность, проявляющуюся также в «Маскировке» Ю.Алешковского, «Зияющих высотах» В.Зиновьева, «Записках экстремиста» А.Курчаткина. Свойственный классической антиутопии принцип полярности бинарных оппозиций уступает место качественно новому, особо значимому в прозе конца века - вариативному подходу к миру.

Современная антиутопия представляет целый спектр вариантов развития жизни человечества, открывающий перед читателем особый, иной мир - не мир после катастрофы, а мир после будущего, потому что конец истории - такова концепция времени, утверждаемая современной антиутопией - уже наступил. Эту новую точку отсчета исторического движения (начало после конца) демонстрирует один из парадоксов и собственно исторического движения, и движения художественного сознания, осваивающего эту эволюцию. Опыты радикальной социальной хирургии по удалению верхних, культурных слоев общественного сознания, диагностированных как заблуждения, ошибочные точки зрения, приводят к обнажению темного бессознательного. Стирая слой настоящего, мы попадаем не в будущее, а проваливаемся в очень далекое прошлое. Подобные идеи инволюции (на биологическом, социальном и культурном уровне), движения вспять, возвращения к первобытному состоянию мира и человека находят свое воплощение в широком спектре метафорических образов и, в частности, метафор пространственно-временных, создающих особо зримую картину рушащегося мира. Ими наполнены и повести В.Маканина, и рассказы ЛЛетрушевской, и последний роман Т.Толстой «Кысь», где блестяще осуществлен эстетический эксперимент соединения жанра антиутопии с русской сказочной (фольклорной и литературной) традицией и тем самым создан еще один вариант исследуемого жанра - интеллектуально-лубочная антиутопия.

В Заключении диссертации обобщаются итоги работы, подчеркивается, что литература наших дней, лишенная общей организующей силы, единого центростремительного начала, выражает энтропийный и - более того - деструктивный характер современного сознания и одновременно строит и прокладывает новые пути постижения нового состояния мира и человеческого сознания. Современная литература дает мощный стимул для разработки действительно новых, оригинальных концепций литературного движения и развития. Автором диссертации прослеживается незавершенная - разомкнутая в новый век, в новое тысячелетие - траектория образования новых художественных форм, моделей и конструкций, посредством которых сегодняшняя литература стремится постичь конфликтный мир и конфликтную внутреннюю жизнь человека и человечества конца XX века. Текстуальный, конкретно-аналитический подход к явлениям русской словесности последних полутора-двух десятилетий позволил выйти к разработке ряда принципиальных для современной науки теоретико-литературных идей, определяющих специфику литературного формообразования, а через нее - специфику литературного процесса конца двадцатого столетия. Среди них - идея интенсификации индивидуальных стилей и, вместе с тем, типологизации многих и контрастных стилевых структур; особо существенная в диссертации идея эклектизма современной литературы, а также - идея активной трансформации многих и различных стилевых форм и традиций. Эклектический период развития отечественной словесности конца XX века, как показано в диссертации, оказался весьма плодотворным для созревания в его «недрах» нового качества фор-мотворческих устремлений современной литературы (в частности, прозы), которое проявляется в максимальном ее противодействии жестким регламентациям, нормам и канонам. В сегодняшней литературе невозможно указать определенное направленческое русло, в которое устремилась бы вся эстетическая энергия новой словесности, однако совершенно очевидно то, что формотворче-ские процессы, ей свойственные, имеют массовый характер, а значит, проявления этой энергии необходимо искать в широком художественном контексте. Примененная в настоящем исследовании стилевая методика работы с литературно-художественными текстами может быть с успехом проецируема и на другие произведения избранных диссертантом авторов, и на многие тексты конца XX века.

Основные публикации по теме диссертации

1. Современная проза: конструкция и смысл (В.Маканин, ЛЛетрушевская, ВЛелевин): Мо
нография. - М.: Изд-во Моск. гос. обл. ун-та, 2003. - 268 с.

2. Проза конца XX века: Динамика стилей и жанров: Материалы к курсу истории русской ли
тературы XX века. - Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2003. - 92 с.

3. Стилевые тенденции в прозе конца XX века: динамика речевых форм // Известия Ураль
ского государственного университета. Проблемы образования, науки и культуры. Вып. 14.
2003. №27. - С.85-97.

4. О некоторых аспектах динамики речевых форм в художественной прозе конца XX века //
Вестник Оренбургского гос. ун-та, 2002, №8. - С. 126-129.

5. Поэзия 1980-х: Возрождение? Кризис? Упадок? // История культуры советского общества:
Всесоюзн. науч. конф. «Национальные и социально-культурные процессы в СССР». Омск:
Изд-во Омск. гос. ун-та, 1990. - С.162-163.

6. Современная литература 80 - 90-х годов: «другая» проза // Литература в контексте совре
менности. Научн.-метод. сб. Вып.2. -Челябинск: Изд.во Челяб. гос. пед. ун-та, 1998. -
С.129-145.

7. Женские имена в рассказах Л.Петрушевской // Русская женщина - 3. Материалы между-
нар. теоретич. семинара. - Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 2000. - С. 73-78.

8. Расширение семантики нарратива в современной прозе // Формирование филологических
понятий у учащихся школ и студентов вузов. Тезисы докл. республик, научн-практич.
конф. - Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2000. - С.96-98.

9. Поэтика сказок Л.Петрушевской // Дергачевские чтения - 2000. Материалы междунар. на
уч. конф. - Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 2001. - С. 197-202.

10. Структура и смысл (анализ композиции повести В.Маканина «Утрата») // Проблемы фило
логического образования. Материалы 7 зональной научн.-практич. конф. «Филологический
класс: наука - вуз - школа». - Екатеринбург: Изд-во Урал. пед. ун-та, 2001. - С.164-168.

11. Трансформации психологизма в прозе XX века // Методология и методика формирования
филологических понятий у учащихся школ и студентов вузов. Тезисы докл. республ. на
учн.-практич. конф. - Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2001. - С 184 -185.

12. Взгляд из Зазеркалья: мужчины и женщины в прозе Л.Петрушевской // Тендерный кон
фликт и его репрезентация в культуре: Мужчина глазами женщины. Материалы конф.
«Толерантность в условиях многоукладное™ российской культуры». - Екатеринбург: Изд-
во Урал. гос. ун-та, 2001. - С.97-103.

13. Ономастика и мифопоэтика имени в рассказах Л.Петрушевской // Русская литература XX
века: Итоги и перспективы. Материалы междунар. науч. конф. - М.: Изд-во Моск. гос. ун
та, 2000. - С.252-254.

14. Трансформации антиутопии в современной прозе // Проблемы литературных жанров. Ма
териалы X междунар. науч. конф. - Томск: Изд-во Томск, ун-та, 2002. - С.251-254.

15. Проза конца XX века: формотворческие процессы и закономерности // Литература в кон
тексте современности. Тезисы междунар. научн.-практич. конф. -Челябинск: Изд-во Че
ляб. пед. ун-та, 2002. - С.142-145.

16. Стилевые трансформации военной прозы конца XX века // там же. - С.145-148.

17. В.Пелевин: метафоры и метаморфозы // Проблемы литературного образования. Материалы
8 зональн. научн.-практич. конф. «Филологический класс: наука - вуз - школа». - Екате
ринбург: Изд-во Урал пед. ун-та, 2002. - С.297-304.

18. О некоторых аспектах динамики речевых форм в художественной прозе конца XX века //
Русский язык: история и современность. Материалы междунар. научн.-практич. конф. па
мяти проф. Г.А.Турбина (23-24 октября 2002 года). -Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед.
ун-та, 2002.-С.104-109.

19. Концепция человека в прозе конца XX века (В.Маканин, ЛЛетрушевская, В.Пелевин) //
Традиции русской классики XX века и современность. Материалы междунар. науч. конф. -
М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 2002. - С.259-261.

20. Ономастика и мифопоэтика имени в рассказах Л.Петрушевской // Русская литература XX-
XXI вв.: Направления и течения. Вып.6. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. пед. ун-та, 2002.
- С.229-237.

21. Виктор Пелевин: метафоры и метаморфозы // Литература в контексте современности. -
Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2002. - С.64-78.

22. Эволюция концепции человека и психологизма в русской прозе XX века // Вестник Челя
бинского университета. Сер. 2. Филология. № 1(13). -Челябинск: Изд-во Челяб. гос. ун-та,
2002. - С.42-58.

23. Динамика речевых форм в прозе конца XX века // Филологические традиции и современ
ное литературное образование. Сб. науч. докл. - М: Гуманит. пед. ин-т, 2002. - С.93-95.

24. Жанровые трансформации в современной прозе // Современный литературный процесс.
Материалы науч.-практ. конф. -Пермь: Изд-во Перм. гос. пед. ун-та, 2003. - С.139-141.

25. Проблема человека в литературе рубежа ХХ-ХХ1 веков // Антропоцентрическая парадигма
в филологии. Мат-лы междунар науч. конф. 4.1. — Ставрополь: Изд-во Ставропол. гос. ун
та, 2003. - С.355-360.

Диссертация выполнена на кафедре периодической печати факультета журналистики Уральского государственного университета им. A.M. Горького

Научный руководитель: доктор философских наук, профессор Владимир Федорович Олешко

Официальные оппоненты:

доктор философских наук, профессор Юрий Александрович Ермаков; кандидат политических наук, доцент Алексей Юрьевич Быков

Ведущая организация:

Челябинский государственный университет

Защита состоится_________ 2003 г. в___ часов на заседании диссерта
ционного совета Д 212. 286 по защите диссертаций на соискание ученой
степени доктора политических наук при Уральском государственном
университете по адресу: 620083, г. Екатеринбург, ул. Ленина, 51, комн.
№248

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. A.M. Горького

Автореферат разослан «__ » 2003 г.

Ученый секретарь диссертационного совета

кандидат философских наук,

доцент Б.Б. Багиров

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность исследования. В эпоху глобальной информатизации социальных взаимоотношений и медиатизации политических, символические коммуникации приобретают онтологическую и инструментальную значимость в данной сфере бытия. С другой стороны, кардинальные изменения политической конфигурации российского общества в 90-х годах XX века, а также кризисные явления XXI века резко актуализировали необходимость исследования влияния психологической (в том числе когнитивной) доминанты на структуризацию взаимоотношений масс-медиа и населения. В связи с указанными тенденциями в последнее время широко обсуждается проблема функционирования прессы на региональном уровне. В частности, отмечается недостаток конкретных коммуникативных стратегий, способных стать средством выражения интересов населения. Именно поэтому функциональное значение информационных взаимодействий, инициируемых прессой, сопряженных с тенденциями региональной политики, заслуживает разносторонней научной рефлексии. Моделирование коммуникации, в том числе посредством средств массовой информации (СМИ), в соответствии с параметрами региональных политических ориентации социума может способствовать предотвращению многоаспектной асимметрии (информационной, прежде всего) между властью и населением.

В связи с этим обсуждается и проблема организации диалога между СМИ и аудиторией. Нарастающий дефицит социального доверия к масс-медиа и многим другим политическим институтам можно преодолеть в процессе реализации конструктивного взаимодействия указанных институтов в интересах населения. Субъектом этого процесса могут стать не преследующие политические цели СМИ, но организующие политическую коммуникацию, в том числе и для повышения собственной экономической рентабельности.

В силу этого отметим, что региональная пресса по-прежнему остается важнейшим инструментом политической борьбы: она реализует новейшие методы информационного воздействия и взаимодействия как с широкими слоями населения, так и с элитными группами. Об этом свидетельствует практика предвыборных кампаний и методы получения и распространения политической информации, а также социологические опросы¹. С другой стороны, научные исследования свидетельствуют, что именно с потреблением продукции печатных СМИ тесно коррелирует политическая активность населения², что свидетельствует об актуальности изучения методов работы прессы.

Как показывают научные исследования, политические коммуникации или взаимоотношения существенно влияют на деятельность журна-

¹См.: Кто информирует элиту// Деловой Урал. 11 сентября 2001. С. 7.

² Иванов В.Н., Назаров М.М. Информационное потребление и политические ориентации// СОЦИС.

2000. № 7. С. 85-87.

листов¹. В связи с этим возникает необходимость их определения и изучения, в том числе и в сфере масс-медиа.

Этот феномен имеет множество трактовок. В политологии существует кибернетическое определение политических коммуникаций. Так, Р.-Ж. Шварценберг, давший одно из наиболее полных толкований сущности данного явления, рассматривает его как процесс передачи политической информации от одной части политической системы к другой и между политической системой и социальной системой. Как непрерывный процесс обмена информацией между индивидами и группами на всех уровнях². Прагматические способы определения политической коммуникации предполагают рассмотрение конкретных методов общения политической фигуры с электоратом, производимых с целью его адекватного информирования, при которых используются вербальные и визуальные средства³. В целом политическую коммуникацию характеризуют как информационно-пропагандистскую деятельность социального субъекта по производству и распространению социально-политической информации, направленную на формирование (стабилизацию или изменение) образа мыслей и действий других социальных субъектов. В последнее время стали больше внимания уделять механизму обратной связи - реакции аудитории на увиденное и услышанное. Передача информации тем самым превращается в коммуникацию, взаимный обмен, общение с аудиторией⁴.

Известны три основных способа коммуникации: через неформальные контакты, общественно-политические организации (институты), средства массовой информации (в том числе прессу). К ним относят и любые коммуникативные ситуации или действия (выборы, референдумы, конфликты и т.п.), в которых печатные СМИ также принимают активное участие. В связи с этим тема исследования обладает несомненной актуальностью.

Большая ответственность за организацию политического диалога лежит на средствах массовой информации в целом и региональной прессе в частности. Важнейшим вопросом, как доказывается в диссертации, является изучение тенденций их развития в постсоветской России и противоречий, свойственных функционированию в новых общественно-политических и экономических условиях. В частности, практика свидетельствует, что под влиянием некоторых процессов, значительная часть российских средств массовой информации оказалась зависимой от политических и экономических спонсоров в значительно большей степени, чем от аудитории. В связи с этим, СМИ утрачивают характеристики общественного форума, отказываясь от представления всего разнообразия

¹См., например: Реснянская Л.Л. В поисках смысла, или о влиянии выборов на средства массовой
информации// Вестн. Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2001. № 5.

² Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология: В 3 ч. — Ч. 1. — М., 1992. С. 174. Цит. по: Грачев М.Н.
Политика, политическая система, политическая коммуникация. М., 1997. С. 122.

³ Избирательные технологии и избирательное искусство. Сб. статей. М., 2001. С. 103-108.

⁴ Грабельников А.А. Общественное самоуправление и массовая коммуникация. М., 1992. С. 7.

бытующих в обществе взглядов, идей и позиций, от поощрения более активного участия граждан в политической жизни и социальном управлении. Тема данной диссертации актуальна еще и потому, что способствует корректировке теоретических представлений о взаимовлиянии СМИ и аудитории в контексте политических коммуникаций.

Степень научной разработанности проблемы. Понятие "политические коммуникации" отражено в работах Л.Е. Бляхера, М.С. Вершинина, А.А. Грабельникова, М.Н. Грачева, А.И. Соловьева. Однако эксклюзивного комплексного изучения места и роли региональной прессы в системе политических коммуникаций нет. Необходимо отметить, что в целом отмечается явный недостаток системных исследований, отражающих особенности информационных интеракций (взаимодействий) и стратегий российской региональной прессы, сопряженных с функционированием современного политического процесса. Отдельные аспекты указанного когнитивного спектра анализировали такие исследователи, как Н. Вайонен, О.И. Власов, И.М. Дзялошинский, Я.Н. Засурский, Е.П. Прохоров, Л.Л. Реснянская, В.В. Тулупов, И.Д. Фомичева¹. Различные формы деятельности региональной прессы рассматриваются в отдельных статьях и тезисах, опубликованных в сборниках материалов научно-практических конференций. Но диссертант не обнаружил здесь работ, целенаправленно выделяющих категорию "политическая коммуникация" для анализа деятельности печатных СМИ. В качестве опосредованного субъекта политики региональную прессу рассматривала Т.В. Арте-мова². Однако, возможности данного научного спектра были практически не использованы этим автором для анализа собственно информационно-политических интеракций и коммуникативных стратегий изданий. Следовательно, не были вскрыты параметры, идентифицирующие газетную периодику как субъекта, продуцирующего политическую коммуникацию.

Информационные процессы, сопровождающие политику региональных администраций, рассматривали представители регионалистики СИ. Барзилов и А.Г. Чернышов³. В частности, ими были проанализированы особенности формирования региональной политической элитой

¹См., например: Вайонен Н. Администрация - по-русски управа// Журналист. 2000. № 3; Вайонен Н.
Критике тесно - начальству просторно// Журналист. 2000. № 4; Власов О.И. Региональная пресса как
средство формирования политической и экономической культуры. Диссертация ... кандидата фило
софских наук. Ек., 1999; Олешко В.Ф. Журналистика как творчество. Ек., 2002; Прохоров Е.П. Регио
нальная пресса в информационном пространстве России// www.inguk.ru/biblio/regional-
press/prohorov.html; Региональная пресса России и структуры гражданского общества: сотрудничест
во во имя развития. М., 1999; Региональные СМИ как фактор демократизации российского общества//
www.relga.rsu.ru/n66/jur66 l.html; Реснянская Л.Л., Фомичева И.Д. Газета для всей России. М., 1999;
Тулупов В.В. Дизайн и реклама в системе маркетинга российской газеты. Воронеж, 2000; Чемякин
Ю.В. Региональная пресса как организатор политического диалога. Диссертация... кандидата полити
ческих наук. Ек., 2003.

² Артемова Т.В. Пресса в региональной политике. Автореферат диссертации ... кандидата политиче
ских наук. Саратов, 1999. С. 12-13.

³ Барзилов С, Чернышов А. Новые номенклатурные кланы// Свободная мысль - XXI. 1999. № 5; Ма
невры местной элиты// Свободная мысль XXI. 2001. № 3; Барзилов СИ., Чернышов А.Г. Политиче
ская структура современной российской провинции. М., 1997.

информационного пространства с целью координации взаимоотношений с федеральным Центром, населением и местной оппозицией. Однако авторами не была выделена роль коммуникативных стратегий прессы (методов отражения журналистами политической реальности) в политических процессах. Ученые уделили внимание технике манипуляции информацией, но не отметили позитивные приемы взаимодействия СМИ с социумом. Данная особенность присуща многим работам, анализирующим деятельность масс-медиа в контексте политических взаимоотношений. Как правило, внимание уделяется манипулятивным методикам, а не способам достижения позитивного диалога с социумом. Примечательна в этом плане работа Д. Шампаня, рассмотревшего специфику отражения политических манифестаций французскими изданиями. По мнению автора, в СМИ соревнуются не просто политические лидеры с их убеждениями и притязаниями, а состязаются стратегии, вырабатываемые "экспертами по коммуникации" (журналистами, политтехнологами). Г. Шиллер и Ю.А. Ермаков рассмотрели конкретные методы манипулирования личностью в том числе на примере деятельности СМИ.

В связи с этим необходимо отметить, что завершенное исследование механизмов внушения, в том числе опосредованных СМИ, провела Г.С. Мельник¹. Изучению построения политической пропаганды и способов ее влияния на различные сегменты психики посвящена работа Л. Войтасика². Рассмотренные в ней методы и законы психологического воздействия при помощи информации позволили диссертанту соотнести содержание региональной прессы с политическими ориентациями потенциальной аудитории.

В.Ф. Олешко в своих работах рассматривает прагматические способы достижения диалогового взаимодействия печатных СМИ и аудитории. Ю.В. Чемякин выделяет функции политического диалога и сопоставляет их с возможностями современной российской региональной прессы. Необходимо отметить, что экономические и сугубо журналистские проблемы прессы Челябинской области рассматривали такие авторы, как М.Ю. Бендяк, П.В. Большаков, Б.Н. Киршин, В.А. Колосунин, А.В. Кретов, В.В. Понуров, Н.Д. Старкова, СП. Софьин.

Диссертантом не были обнаружены исследования, рассматривающие систему региональной периодической печати в качестве субъекта политической коммуникации. Только единичные исследования анализируют деятельность масс-медиа сквозь призму ее политической субъект-ности (самостоятельности). В этом случае можно отметить работы И.И. Засурского, А.И. Соловьева³. В частности, И.И. Засурский рассматривает СМИ как активное преобразующее начало в политике. Автор придерживается позиции X. Майна, полагая, что политика подчиняется внут-

¹Мельник Г.С. Mass-Media: психологические процессы и эффекты. СПб., 1996.

² Войтасик Л. Психология политической пропаганды. М., 1981.

³ Соловьев А.И. Политическая идеология: логика исторической эволюции// ПОЛИС. 2001. N 2. С. 19
20s Засурский И.И. Взаимоотношения СМИ и общества в России 1990-х годов// Вестн. Мое. ун-та.
Сер. 10. Журналистика. 2001. N 1. С. 74.

ренним законам функционирования масс-медиа и выявляет скрытые механизмы этого влияния. По большому счету исследователь также ведет речь о политических манипуляциях в интересах определенных "групп давления". А.И. Соловьев рассматривает масс-медиа как институт, организующий формы политических взаимодействий.

В исследовании политических коммуникаций диссертант опирается на концепции сторонников "плюралистической модели" взаимоотношения массовой коммуникации, власти и аудитории (Т. Кук, П. Лазарс-фельд)¹. Существенную роль в указанной когнитивной операции сыграли также работы представителей формирующейся отечественной школы дискурс-анализа: Л.Е. Бляхер, К.Ф. Завершинский, М.В. Ильин, А.А. Казанцев, С.Г. Климова, В.М. Сергеев, О.А. Толпыгина². Согласно одному из базовых положений указанного научного направления, никакой политический процесс или институт непознаваем без анализа дискурса, без инструментария семиотики³.

Инструментарий анализа коммуникативных стратегий масс-медиа заимствован у таких исследователей, как А.Ю. Быков, A.M. Воробьев, В.Ф. Дворянов, С. Г. Корконосенко, Б. Н. Лозовский, Е.П. Прохоров. Надежную методологическую опору для организации дальнейших исследований дают фундаментальные труды, мониторинговые разработки и учебники отечественных и зарубежных ученых Л.П. Громовой, Е.В. Грунт, Я.Н. Засурского, Л.М. Земляновой, Б.Г. Капустина, М.М. Ковалевой, В.И. Конькова, И.К. Пантина, Л.Г. Свитич, Д.Л. Стровского, Л.Н. Федотовой, Е.Б. Шестопал, Д. Белла, М. Кастельса и других.

Объектом исследования является региональная пресса Челябинской области как субъект и посредник политических коммуникаций.

Предметом исследования выступает процесс информационных интеракций (взаимодействий, стратегий) региональных масс-медиа, власти и общества.

Выбор диссертанта обусловлен несколькими факторами. Во-первых, спецификой информационных взаимодействий в регионе, детерминированной экономико-политическими устремлениями крупных промышленных корпораций, и стратегией управления областного правительства. Во-вторых, параметрами политической культуры региона: в частности, уровень информационной открытости субъектов политики здесь один из самых низких в России⁴. В-третьих, динамикой спроса на

¹См.: Дьякова Е.Г., Трахтенберг А.Д. Массовая коммуникация: модели влияния. Как формируется
"повестка дня". Ек., 2001.

² Бляхер Л.Е. Российский политический дискурс и концептуализация становящегося политического
пространства// ПОЛИС. 2002; Завершинский К. Ф. Когнитивные основания политической культуры:
опыт методологической рефлексии// ПОЛИС. 2002. № 3; Казанцев А.А. Политическая наука: пробле
ма методологической рефлексии// ПОЛИС. 2001. № 6; Климова С.Г., Якушева Т.В. Образы политиков
в представлениях россиян// ПОЛИС. 2000. № 6; Сергеев В.М. Как возможны социальные измене
ния?// ПОЛИС. 2001. № 6.

³ Ильин М.В. Политический дискурс как предмет анализа// Политическая наука (Политический дис
курс: История и современные исследования). М., 2002. - № 3. С. 19; Толпыгина О.А. Дискурс и дис
курс-анализ в политической науке// Политическая наука. М., 2002. - № 3.

⁴ См.: Общественная экспертиза: анатомия свободы слова. М., 2000. С. 88.

продукцию печатных изданий¹. И, в-четвертых, обеспеченностью населения подписными изданиями: к примеру, в 2000 г. по этому показателю область лидировала в Уральском федеральном округе².

Изучение региональной прессы в системе политических коммуникаций выражается в рассмотрении субъектов данного вида взаимодействий, форм практического осуществления и видов интеракций, а также ресурсов повышения эффективности массово-коммуникационной деятельности. Поскольку ни один процесс не существует вне явления стадийности, т.е. развития, протекания, то анализируемый период в контексте предпринятого исследования рассматривается как неоднородный. При этом процесс понимается по Р. Дарендорфу - как динамика соперничества за статусы и ресурсы власти.

Целью данного диссертационного исследования является комплексное изучение функциональных характеристик и стратегий информационной деятельности региональной прессы в контексте репрезентации политических коммуникаций, а также анализ эффективных механизмов организации при ее участии диалоговых отношений между властью и обществом.

Достижение целей предполагает решение ряда исследовательских задач:

1. Определение содержания и объема понятий "система политиче
ских коммуникаций", "региональная пресса", "коммуникативные страте
гии".

2. Рассмотрение методологических подходов для выявления сущно
сти и результатов взаимодействия политических и массово-
коммуникационных процессов.

3. Анализ содержания и специфических особенностей коммуника
тивных стратегий региональной прессы в контексте реализации полити
ческих коммуникаций.

4. Исследование параметров функционирования региональных из
даний с позиции политической субъектности.

5. Разработка и формулирование на основе комплексной характери
стики информационного продукта региональной прессы рекомендаций,
способствующих эффективной деятельности региональной прессы в
системе политических коммуникаций.

Теоретическая значимость данной диссертационной работы определяется тем, что в ней впервые проводится эксклюзивное исследование особенностей коммуникативных стратегий региональной прессы в контексте реализации политических коммуникаций. Ее научная новизна определяется обоснованием практической и познавательной значимости феномена "политическая коммуникация" в отношении функционирова-

¹См.: Воронова О.А. Динамика типологической структуры региональной прессы// Вестн. Моск. Ун
та. Сер. 10. Журналистика. 2000. № 5. С. 7; Большаков П.В. СМИ Челябинской области// Сб. мат.
Международного конгресса. М., 2002. С. 172.

² Общественная экспертиза: анатомия свободы слова. М., 2000.

ния прессы. В процессе исследования этот концепт определяется диссертантом как модель реализации власти и системный фактор социальной организации.

Автором предпринята приоритетная попытка выявления условий и результатов взаимодействия коммуникативных стратегий региональных печатных СМИ и политических явлений (политических ориентации, коммуникации), на основании чего, в частности, доказываются следующие положения. В большинстве случаев роль прессы рассматриваемого региона сводилась не к установлению диалоговых отношений с политическими и социальными структурами, а к удобной интерпретации политических явлений. Политические ориентации (составляющие основу политических настроений и сознания) рассматриваются диссертантом как факторы, способствующие результативному диалогу между СМИ и социумом. В частности, доказывается, что регионализация политического сознания населения не преодолена в России, с другой стороны, оно подвержено прагматической локализации (т. е. социум воспринимает политические процессы сквозь призму прежде всего прагматических намерений, при этом макрополитические события, а, следовательно, макрополитическая информация воспринимаются социумом с определенной степенью отчуждения). Эти явления можно эффективно использовать в выстраивании коммуникативных стратегий прессы. Анализ феномена политической коммуникации, проведенный в контексте проблемы восприятия власти населением, позволил исследовать технологию управления социумом. Причем с участием как политических структур, так и печатных СМИ.

По мнению автора, в период вестернизации дискурса телевидения региональной прессе необходимо выстраивать коммуникативные стратегии по принципу оппозиции и компенсации когнитивной визуализации населения. Этого можно добиться посредством моделирования информации в соответствии с параметрами политических ориентации социума.

Диссертантом рассмотрено функционирование печатных СМИ с позиции политической субъектности. Новым является также фактологический материал, верифицирующий валидность и надежность авторской методики анализа современной политической и массово-коммуникационной практики, породивший объективную необходимость в обновлении подходов к анализу, интерпретации и оценке роли региональной прессы в системе политических коммуникаций.

Методологическую основу работы составили информационный подход, системный подход, синтезировавший структурный, функциональный и генетический (исторический) аспекты.

Автор использует также частные методы: сравнительный (сравнение общероссийских и региональных изданий, сравнение различных коммуникативных стратегий областных, городских и районных газет Челябинской области) и дискурс-анализ политических медиа-текстов. А

также социологические методы: контент-анализ газет, опрос представителей СМИ и органов власти, наблюдение.

При использовании указанного выше методологического инструментария автор опирался на общелогические операции анализа, сравнения и синтеза, а также применялся метод индукции.

Практическая значимость исследования характеризуется, в первую очередь, новизной систематизированного в диссертации эмпирического материала и аргументированностью выводов. Принцип диалогово-сти, субъект-субъектных отношений в массово-информационной деятельности, как доказывается в диссертации, при последовательном применении практически содействует коммуникативной открытости общества, открывает дополнительные возможности адекватного отображения реальности и развития системы политических коммуникаций.

Апробация полученных результатов. Положения, выносимые автором на защиту, представлены в 8 публикациях. Материалы диссертации легли в основу выступления автора на научно-практических конференциях, проходивших в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова (2003 г.), Санкт-Петербургском государственном университете (2002 г.), Уральском государственном университете им. A.M. Горького (2000, 2001, 2002), а также на ряде других, в том числе на Всероссийской научно-практической конференции "Проблемы формирования информационного пространства России", в которой наряду с учеными принимали участие представители региональной законодательной и исполнительной власти (Челябинск, 2002 г.). Основные результаты и выводы исследования используются автором в преподавательской деятельности на факультете журналистики УрГУ (в частности, при ведении практических занятий по нормативному предмету "Введение в специальность", выпуске учебной газеты).

Диссертация обсуждена на межкафедральном семинаре профессорско-преподавательского состава факультета журналистики Уральского государственного университета им. A.M. Горького, а также на заседании кафедры периодической печати, рекомендовавшей ее к защите.

Эмпирическая основа исследования. Методом контент-анализа автором в период с января 2000 г. по январь 2003 г. было проанализировано 6024 публикаций в региональной (областной, городской и районной) прессе Челябинской области. Для выявления коммуникативных стратегий указанных изданий и с целью отражения информационной "палитры" соискателем были выбраны для анализа влиятельные общественно-политические издания, распространяющиеся преимущественно в областном центре: "Челябинский рабочий", "Вечерний Челябинск", "Лидер", "Южноуральская панорама", "Уральский курьер"; газета общественно-политического движения "Возрождение Урала"; издание "Деловой Урал"; Тематические страницы ассоциации городских и районных газет "Губерния"; "развлекательные": "Городской дилижанс", "Теле-семь", "Синегорье", "Челябинская неделя"; региональные вкладки обще-

российских изданий: "Аргументы и факты" - Челябинск", "Комсомольская правда" - Челябинск"; газеты городов и районов областного подчинения: "Златоустовский рабочий", "Знамя труда", "Карабашский рабочий", "Кыштымский рабочий", "Магнитогорский металл", "Магнитогорский рабочий", "Миасский рабочий", "Настроение", "Советское село", "Степные зори", "Усть-Катавская неделя". Для сравнительного анализа использовалась информация ведущих российских телеканалов, транслирующаяся в период "прайм-тайма" (в частности, для подтверждения тезиса о вестернизации дискурса телевидения и визуализации информации региональной прессы). С целью гносеологического соотнесения были привлечены также материалы крупных общенациональных газет: "Аргументы и факты", "Независимая газета", "Новая газета"; опросы журналистов-практиков, руководителей СМИ, представителей властных структур (в частности, глав муниципальных образований). В итоге эмпирическую базу работы составили, во-первых, результаты политического дискурс-анализа медиа-текстов, во-вторых, результаты анкетирования: автором по системной (представительной) выборке с 10 июля по 31 августа 2001 г. было опрошено 162 человека. Использование данного инструментария, сочетающего в себе количественные и качественные методы познания действительности, позволило получить новую информацию по проблеме диссертационного исследования.

Хронологические рамки диссертации охватывающей период с января 2000 по январь 2003 гг. По нашему мнению, именно в это время активизировался процесс развития форм и видов политических коммуникаций. Кроме того, временные рамки обусловлены, во-первых, приходом к власти В.В. Путина, начало президентства которого было ознаменовано введением в политическую практику принципиально иных, по сравнению с предшественниками, политических приемов, во-вторых, уникальной диспозицией (схемой) информационных интеракций (взаимодействий) субъектов политики (в том числе прессы) в Челябинской области, детерминированных региональными и межрегиональными политическими конфликтами, протекавшими в указанный отрезок времени между областной администрацией и региональными и межрегиональными промышленными корпорациями, а также между структурами муниципальной власти и местной прессой.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, трех глав, заключения, списка литературы, включающего 219 наименований, приложений. Содержание работы изложено на 152 страницах.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Первая глава «Теоретико-методологические основания проблемы функционирования СМИ в системе субъектов политики» посвящена рассмотрению методологии исследования. В ней выделяются основные подходы для изучения заявленной темы, политологические кон-

цепты и понятия теории журналистики, имеющие определенное значение для анализа практической деятельности прессы в современных политических процессах.

В первом параграфе «Журналистика и сфера политического в контексте информационного и системного подходов» автор обосновывает применение системного и информационного подходов.

По мнению автора, в современный период анализировать политические явления необходимо с позиции информационных процессов. Это связано с тем, что, во-первых, информация играет все большую роль в политическом режиме государства. Во-вторых, массовое распространение информационных технологий, осуществляемых в том числе СМИ, оказывает огромное влияние на структуризацию общества, о чем свидетельствует его «индивидуализация» и «массовизация», и, следовательно, на политические процессы. Методы же журналистской работы (особенно это касается печатных СМИ) нужно рассматривать с точки зрения политической сферы, а точнее политических институтов. Ведь журналистика как вид общественной деятельности по сбору, обработке и периодическому распространению актуальной информации через каналы массовой коммуникации, система предприятий и средств сбора и доставки информации, а также как особый социальный объект с целым рядом подсистем («издатель», «коммуникатор», «текст», «канал», «аудитория»), образующих целостную систему со множеством внутренних и внешних связей в последние годы претерпевает существенные трансформации, что позволяет ее теоретикам моделировать дальнейшие пути ее развития. Это можно сделать, в том числе и в результате соотнесения массовых информационных процессов с политическими явлениями.

В связи с этим рассматривается сама категория «политическое» и ее взаимосвязь (соотношение) с журналистской практикой. Указывается, что, по мнению диссертанта, главная практическая (прагматическая) цель коммуникативных стратегий - методов работы прессы с когнитивными явлениями (политическими ориентациями, информацией) в конкретных ситуациях с целью достижения диалога с адресатом или оказания воздействия на него - это привлечение реципиентов к потреблению производимой продукции. И в данном случае политическое может способствовать реализации этой цели посредством объединения социальных намерений и устремлений потенциальных аудиторий. С точки же зрения психологических методов и категорий, которые приобретают все большее значение в процессе формирования методов работы журналистов, политическое в работе прессы - это когнитивное (связанное с особенностями восприятия и отражения действительности) явление, обладающее в отношении целевой аудитории значительной организующей способностью, в силу того, что может структурировать ментальные состояния больших социальных групп. Это возможно в результате того, что актуализируется феномен в период конфронтации интересов, идей и т. п.

Следовательно, мы обосновали необходимость соотнесения политических и информационных явлений и показали, как политическое связано с журналистской практикой (рассмотрели политическое с позиции прагматических интересов прессы), посредством выделения в данном концепте рационального начала. Данное соотнесение будет проводиться нами в исследовании в связи с анализом методов манипулирования реципиентами - политической информационной обработке отдельных лиц, групп, общественного мнения в целом в интересах определенных персон или структур, т. е. методов работы с информацией, реализуемых не в интересах ее основного потребителя¹. А также с целью изучения позитивных взаимодействий, инициируемых прессой.

Далее диссертант рассматривает функционирование печатных СМИ с точки зрения политических институтов, с целью выявления роли информационных стратегий в современном политическом процессе (в частности, на региональном уровне). Эта проблема достаточно полно освещена в научной литературе (в отличие от роли политических явлений в практике журналистской работы).

Одни авторы определяют роль и функции масс-медиа исходя из политических принципов ее взаимодействия с политическим режимом. Другие - из прагматических политических задач по демократизации общества. Третьи - из конкретных задач государственного строительства и управления, осуществляемого политическими институтами. Четвертые -в контексте глобальных социально-политических трансформаций. Не рассматривается роль печатных СМИ в политике исходя из особенностей творческого процесса. В данном случае, по мнению диссертанта, она сводится к удобной (для целевой аудитории и для «заказчика» сообщений) интерпретации политических явлений. С другой стороны, ощущается недостаток исследований, рассматривающих прессу не как инструмент политических структур, а как полноценного субъекта политики, под которым в политологии понимают конкретно-политического носителя многообразной политической деятельности, направленной на завоевание, защиту или использование власти с целью реализации своих коренных интересов. Соответственно тех, от кого зависит достижение политических целей и в отношении кого субъект политики предпринимает определенные действия, называют объектом политики.

Поскольку нас будут интересовать региональные политические процессы, то необходимо отметить следующие особенности рассматриваемой прессы Челябинской области. Региональная власть в Челябинской области в недостаточной степени использует имеющиеся ресурсы прессы для эффективного управления регионом. Это обусловлено, во-первых, тем, что реальные политические взаимодействия в официальных и официозных изданиях ограничиваются отрицательными манипулятив-

¹ Политическая энциклопедия. В 2-х тт. Т. 1. М., 1999; Шампань Д. Делать мнение: новая игра политических сил// ПОЛИС. 1992. №3.

ными стратегиями, рассчитанными в большинстве случаев на моделирование позитивного имиджа указанной власти. Во-вторых, именно властные органы способны сформировать в прессе информационный режим «предложения» (предполагающий искусственное формирование целей, планомерную организацию деятельности социумов, информирование населения по вопросам, касающимся его насущных потребностей, рассмотрение реципиента как полноправного субъекта коммуникации).

Но этого не наблюдается в подконтрольных региональной власти, а также бизнес-корпорациям изданиях, что обосновывает необходимость рассмотрения негативных (манипуляционных) информационных стратегий, которые препятствуют константному диалогу прессы с населением. В связи с этим становится целесообразным анализ позитивного взаимодействия печатных СМИ с социумом, которое способно противодействовать негативным способам отражения действительности. Реализация рассмотренного формата «предложения» рассматривается на примере коммуникативных стратегий «Челябинского рабочего», являющихся примером эффективного позитивного диалога с аудиторией.

Во втором параграфе «Политическое сознание как фактор коммуникации» диссертант рассматривает способы определения понятия политическое сознание с точки зрения современной психологии, социологии, а также методологии советских исследователей. По нашему мнению, его сущность недостаточно раскрыта. В психологическом плане политическое сознание рассматривается как "взаимодействие между субъектом политического процесса и средой его протекания с акцентом на исследовании механизмов, этапов и эмоционально-волевых измерений этого взаимодействия, а также когнитивного потенциала деятельного субъекта»¹. Отсюда трактовка политического сознания как «восприятия субъектом той части реальности, которая связана с политикой, с вопросами власти и подчинения, государства и его институтами"². При социологическом подходе этот феномен рассматривается не как процесс, а как продукт взаимодействия субъекта и социальной среды, представляющий собой совокупность чувственных и рациональных, эмпирических и теоретических, ценностных и нормативных представлений лю-

*-» 3

деи .

Часть советских исследователей отождествляли политическое сознание с идеологией, которую определяли как взаимодействие форм общественного сознания (философской, правовой, этической, религиозной с политической)⁴. В то же время анализируемый концепт определялся как "рефлексия субъекта политического процесса относительно самого

¹Политическая энциклопедия. Т. 2. М., 1999. С. 433.

² Шестопал Е.Б. Психологический профиль российской политики. М., 2000. С. 157.

³ Политическая энциклопедия. Т. 2. М., 1999. С. 433.

⁴ См., например: Мшвениерадзе В.В. Современное буржуазное политическое сознание. М., 1981. С.
125.

этого процесса и собственной роли в нем"¹. Отмечалось, что в поле политического сознания попадают теперь и сферы, «связанные с внутренней жизнью личности и имеющие религиозно-нравственный характер (...) В качестве предмета политического сознания сегодня выступают чуть ли не все стороны жизнедеятельности общества и личности»².

Согласно точке зрения К. Манхейма, "стили мышления" обусловлены "социальными корнями", социальными позициями и ситуациями, в которые помещены их носители³. Именно поэтому можно сказать, что политическое сознание той или иной группы характеризует конкретный способ политического мышления, включающий определенную систему идей и ценностных предпочтений, в той или иной мере отличных от принятых обществом в целом. Актуализация "особенного" мышления субъекта политики (например, той же социальной группы) направлена на противодействие оппонирующим когнитивным стилям, которые в свою очередь оправдывают и артикулируют интересы, потребности и политические позиции противоположных сторон.

По нашему мнению, политическое сознание - это особенное ментальное состояние, характеризующееся своей относительной активностью по отношению к бытию, оно преобразует (конструирует) реалии в соответствии с задачей преодоления определенной конфронтационной ситуации.

Перед тем как рассмотреть характеристики политического сознания, способные стать условием установления диалога прессы с аудиторией, диссертант выявляет особенности влияния политической сферы (области взаимодействия политических субъектов) на анализируемый феномен.

Далее автор отмечает, что российский социум осознает, что предлагаемый ему информационный продукт не соответствует действительности и готов к тесному сотрудничеству прессы и политических институтов.

В качестве показателя прагматически важной для деятельности прессы характеристики политического сознания указывается феномен взаимозависимости политического участия субъектов со степенью включенности их в аудиторию того или иного типа СМИ. В связи с этим указывается, наиболее показательна указанная корреляция в отношении потребления печатных СМИ (т. е. их потребители проявляют наибольшую политическую активность).

В третьем параграфе «Политическая коммуникация» рассматриваются основные способы определения и анализа политической коммуникации.

¹См.: Чиркин В.Е. Эволюция политического сознания в развивающихся странах// Мирное сосущест
вование и социально-политическое развитие. М., 1977. С. 144; Современное политическое сознание в
США. М., 1980. С. 18.

² Баталов Э.Я. Диалектика развития американского общества и проблемы исследования политическо
го сознания США// Современное политическое сознание США. М., 1980. С. 20.

³ Манхейм К. Идеология и утопия// Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 43-46.

Автор уделяет повышенное внимание способам определения явления при помощи категории «информация». В связи с этим указывается, что в большинстве случаев политическую коммуникацию определяют как процесс передачи и обмена политической информацией (Л.Р. По-сикера¹, Р.Ж. Шварценберг²). Американский политолог Л. Пай подчеркивает, что анализируемое явление "подразумевает не одностороннюю направленность сигналов от элит к массе, а весь диапазон неформальных коммуникационных процессов в обществе, которые оказывают самое разное влияние на политику"³. Исследователи А.И. Соловьев и СП. Поцелуев рассматривают политическую коммуникацию как важнейший фактор развития и модернизации политической системы государства⁴.

В работах Л.Е. Бляхера и А.И. Соловьева предприняты попытки определения онтологических оснований анализируемого концепта. Принимая данную гносеологическую позицию, Л.Е. Бляхер выделяет методологические критерии феномена сквозь призму той научной парадигмы, которая представлена в работах М.М. Бахтина. По мнению исследователя, в трудах М.М. Бахтина "на место обычной для экзистенциалист-ско-персоналистских школ постановки вопроса: "Как возможна политическая коммуникация, как она осуществляется, к каким последствиям приводит?", автор "Философии поступка" поставил перевернутый вопрос: "Каково то существо, способом политического бытия которого выступает коммуникация?" При этом ученый имплицитно поднимает и более сложный вопрос-дополнение: "Всегда ли это существо таково, что способом его социального бытия является коммуницирование?"⁵. По мнению А.И. Соловьева, принципиальное отличие политической коммуникации (от социальной) заключено в уникальных источниках ее порождения и особых способах организации социальных взаимоотношений. В частности, автор выделяет такие идентификационные маркеры концепта, как символическую природу и публичность феномена⁶. По нашему мнению, качественно иная сущность данного явления обусловлена спецификой его функционирования, детерминированной параметрами политической сферы, которые потенциально заключены в катего-

¹ Посикера Л.Р. Политическая коммуникация в условиях избирательных кампаний: Анализ концеп
ций и технологий. Автореферат диссертации. М., 1994. С.З. Цит. по: Политический процесс: основ
ные аспекты и способы анализа. М., 2001. С. 214.

² Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. М., 1992. Ч. 1. С. 174. Цит. по: Вершинин М.С. Поли
тическая коммуникация в информационном обществе. СПб., 2001. С. 51-52.

³ Pye L. Political Communication// The Blackwell Encyclopaedia Political Institutions. Oxford — New York,
1987. P. 442. Цит. по: Вершинин М.С. Политическая коммуникация в информационном обществе.
СПб., 2001. С.52.

⁴ См.: Соловьев А.И. Политическая идеология: логика исторической эволюции// ПОЛИС. 2001. № 2;
Поцелуев СП. Символическая политика: констелляция понятий для подхода к проблеме// ПОЛИС.
1999. № 5.

⁵ Бляхер Л.Е. Российский политический дискурс и концептуализация становящегося политического
пространства// ПОЛИС. 2002. № 3. С. 35.

⁶ Соловьев А.И. Политическая коммуникация: к проблеме теоретической идентификации// ПОЛИС.
2002. №3.

рии осознанного отчуждения социального для его собственного управления.

Наблюдается недостаток исследований, анализирующих данный феномен как условие совершенствования работы СМИ. Для реализации прагматических целей журналистики моделируется новая категориальная модель концепта. Мы считаем, что рассматриваемый феномен представляет собой не только процесс передачи, но и порождения политической информации, доказываем, что политическая коммуникация функционирует как системный фактор социальной организации и как модель реализации власти. Что может быть в полной мере использовано в процессе моделирования информационных стратегий масс-медиа.

По мнению диссертанта, крайне неразвитая теоретическая структура категории политическая информация деструктивно сказывается на модельных разработках, направленных на вскрытие принципов политической организации постиндустриального общества. Данный феномен можно выделять 1) по предмету информационного дискурса (т. е. по тому, о чем говорится), 2) по цели информационного сообщения. Анализируемый концепт можно рассматривать и как процесс трансформации на ментальном и материальном уровнях субъективных аспектов психики и жизнедеятельности (как целых социумов, так и отдельных индивидуумов) в объективные.

Ориентация политической коммуникации на микросоциальный уровень бытия (сегментация и субъективация политического воздействия) обеспечивает спрогнозированный (заданный) результат циркуляции политических медиа-текстов, что детерминирует преодоление их автономности.

По мнению диссертанта, в период кризисной политической ситуации (конфликта) необходима интеграция (тесное сотрудничество) прессы и политической власти для повышения социального доверия к указанным субъектам.

Практическое воплощение политической коммуникации мы будем рассматривать на примере региональной прессы, а также в контексте восприятия власти населением. Во-первых, с целью отражения негативных (манипуляционных) коммуникативных стратегий (то есть осуществляющихся не в интересах их целевой аудитории, а направленных на скрытое управление этой аудиторией) и позитивных (осуществляющихся в интересах адресата данных стратегий). Во-вторых, с целью наглядного доказательства того, что политические явления (особенности политического сознания населения, политическая информация) могут быть эффективно использованы в практике масс-медиа, в том числе прессы (например, для моделирования коммуникативных стратегий). В-третьих, для обоснования практической и познавательной значимости феномена «политическая коммуникация» в отношении функционирования печатных СМИ.

Во второй главе «Информационные интеракции (взаимодействия) как фактор политической организации социума» нами исследуются способы взаимодействия прессы с аудиторией, методы работы печатных СМИ с политической информацией и в конкретных политических ситуациях (политическом конфликте).

В первом параграфе «Информационные инновации и региональная пресса: методы взаимодействия с населением» автором для проведения анализа прессы Челябинской области, взятой в диалектическом единстве, обозначаются практические инновационные методы работы изданий с населением. По их особенностям мы выявляем в дальнейшем параметры, характеризующие систему печатных СМИ Челябинской области, а также рассматриваем коммуникативные стратегии конкретных изданий. Под региональной прессой мы подразумеваем все те газеты (районные, городские, областные и межрегиональные), которые выпускаются на территории указанной области и которые ориентированы на отражение событий и явлений, прямо или косвенно связанных с данным территориально-административным образованием. С другой стороны, в данном определении мы принимаем во внимание аудиторную характеристику: «газеты территориально-административных общностей» (согласно типологии, изложенной М.В. Шкондиным).

Автором на основе анализа творческого процесса, отраженного прессой Челябинской области, выявляется ряд тенденций, рассмотрение которых может стать условием совершенствования ее деятельности. Отмечаются их преимущества и недостатки.

В частности, отмечается, что вербальный дискурс газет заимствует методы визуального (телевизионного). Доказывается, что в политическом плане это явление имеет отрицательный характер. С целью же повышения конкурентоспособности печатных изданий, им необходимо противопоставлять свое содержание вестернизированной информации телеканалов. Это можно сделать, например, при помощи когнитивной ориентации на особенности регионального политического сознания.

Диссертант считает, что необходимо учитывать параметры политического сознания при моделировании информации для эффективного воздействия имиджа издания на аудиторию. На основе выделенных исследователем Э. Н. Ожигановым «ключевых переменных, способных определять особенности политических установок российского социума (представления русского населения об уровне защищенности семей от экономических потрясений, проявлений преступности и административного произвола местных властей)»¹, мы делаем вывод, что наиболее эффективной моделью имиджа издания будет тематическая, ориентированная на политический "слой" сознания.

Автор рассматривает возможность и обоснованность применения в практической деятельности прессы феномена идеологии. Мы не согла-

Россия федеративная: проблемы и перспективы. М., 2002. С. 247. 18

шаемся с точкой зрения А.И. Соловьева, что идеология не способна сегодня сыграть роль связующего звена между властью и населением, а шире - производителя политической коммуникации¹, так как вопреки мнению указанного ученого широкие слои населения отнюдь не утратили интереса к информационным продуктам правящих структур, о чем свидетельствуют региональные социологические исследованиям

Диссертант, исходя из положений концепции депривации³, полагает, что пресса может способствовать возникновению политической агрессии при помощи асимметричной актуализации потребностей разнородных социумов. Но субъект при потреблении медиа-продукта способен его прочитывать не сквозь призму своего социально-политического положения, а психологически бессознательно компенсируя данное положение при выборе материалов для прочтения.

На основе обозначенных и ряда других тенденций и явлений нами были выявлены и обоснованы те параметры, по которым, с нашей точки зрения, должны строиться диалоговые отношения между прессой и населением: тематические доминанты (предпочтения); оперативность; лоббирование интересов посредством массированного информирования аудитории; интересы каких социальных, политических групп отражены в большей степени (чьи интересы отстаивает газета); степень доступности познавательных схем, представленных в издании, широким слоям населения; персонификация; обобщенный образ издания (имидж); соответствие/ несоответствие визуальному дискурсу телевидения; взаимодействие с политическими ориентациями населения или отсутствие такового; степень визуализации вербального дискурса изданий; использование идейных концепций, идеологических схем. Именно по ним автор анализирует региональную прессу в целом и коммуникативные стратегии отдельных изданий.

Во втором параграфе «Региональная пресса как системный субъект и посредник политической коммуникации» автор проводит анализ прессы Челябинской области, опираясь на следующие методологические доминанты.

Региональная периодическая печать в социально-политическом пространстве действует как информационная система. В качестве определителя базовых харакеристик этой системы диссертант взял также феномен политической коммуникации (в том числе, дискурсивный сегмент феномена). Сквозь призму этого явления определяется взаимовлияние (взаимодействие) печатных СМИ. Анализ региональных информационных каналов диссертант начал, во-первых, с общей характеристики аудиторного поведения россиян, во-вторых, с выявления особенностей функционирования информационного и политического пространств в

¹Соловьев А.И. Политическая идеология: логика исторической эволюции// ПОЛИС. 2001. № 2. С. 12.

² См.: Социально-экономическая обстановка в городе Челябинске и Челябинской области в 2000 году.
Сборник аналитических записок. Челябинск, 2001. С. 169.

³ Скакунов Э.И. природа политического насилия/ СОЦИС. 2001. № 12. С. 23.

массовом сознании (для нахождения инновационных и традиционных способов реализации диалога «СМИ - население») и, в-третьих, с определения явных и потенциальных целей коллективных коммуникаторов. (По нашему мнению, именно цели определяют формат издания, принципы организации журналистских материалов и способы взаимодействия с населением).

В частности, было показано, что информационное и политическое поля, актуализированные медиа-продукцией (политическим дискурсом), имеют незначительную степень взаимопроникновения (т. е. практически не пересекаются) в коллективной психике (массовом сознании) социума, что создает определенные маркетинговые проблемы при производстве политической информации. (Другими словами, массовое сознание при восприятии текстов СМИ с высокой степенью когнитивной рефлексии дифференцирует сферу деятельности политических акторов (собственно политическое) и сферу циркуляции медиа-продуктов (массовую информацию), отражающих политическую жизнь)¹.

Поскольку печатные СМИ рассматриваются автором в контексте их взаимодействия с политическими феноменами и коммуникативного взаимодействия с населением, то анализ системы региональной прессы был проведен в соотношении с указанными феноменами. В связи с этим были рассмотрены аспекты взаимодействия прессы с муниципальной и региональной властью.

С целью выделения системных характеристик прессы Челябинской области были охарактеризованы коммуникативные стратегии наиболее авторитетных и массовых общественно-политических изданий области, которые воспринимаются массовым сознанием как генетически сходные («Вечерний Челябинск», «Челябинский рабочий»). Анализ содержания данных газет показал, что их стратегии выстраиваются по многим параметрам в соответствии с принципами компенсации и замещения. Так, например, если коммуникативные стратегии «ВЧ» подвержены визуализации, то «ЧР» препятствует ей при помощи информационного взаимодействия с политическими традициями и сознанием регионального социума.

Автором в соответствии с обозначенными в предыдущем параграфе единицами, а также с учетом особенностей функционирования двух указанных выше изданий, проводится анализ методов работы с информацией таких газет, как «Южноуральская панорама», «Деловой Урал», «Лидер», «Уральский курьер», «Возрождение Урала». И определяются взаимосвязанные характеристики коммуникативных стратегий данных изданий.

«Южноуральская панорама» стремится заимствовать дизайнерское оформление и перенять методы работы с политической информацией у

¹ Об этом свидетельствует также анализ реакции общественного мнения в отношении ситуации вокруг НТВ весной 2001 года, проведенный Г.Г. Дилигенским.(См.: Дилигенский Г.Г. Политика и общественное мнение в России// МЭиМО. N 10. 2001. С. 52-57).

«Челябинского рабочего», что может быть продиктовано задачей снижения управленческого потенциала неангажированной газеты. Отмечается определенная негативная тенденциозность в отношении деятельности структур федеральной власти. Структура реализации тиража и низкая популярность издания¹ у населения свидетельствует о неэффективности его коммуникативных стратегий.

Стремление осмыслить макроэкономические и макрополитические события сближают деловой еженедельник «Деловой Урал» с информационными стратегиями «Челябинского рабочего». Оппозиционная же направленность - с методами работы «Вечернего Челябинска».

По тематическим ориентациям и особенностям отражения действительности «ДУ» наиболее близка общественно-политическая газета «Лидер». В данном случае необходимо отметить следующую системную особенность: если «Лидер» стремится выявлять соотношения и проводить параллели между экономическими и политическими событиями общероссийского масштаба и теми, которые происходят в области, то «ДУ» - между областными и зарубежными (в том числе общемировыми), а также общероссийскими и мировыми экономико-политическими тенденциями. Отмечается, что стремление к прогнозированию политико-экономических процессов определенным образом компенсирует его отсутствие в «Южноуральской панораме».

Активное взаимодействие с политическими конфликтами официозного «Уральского курьера», сближает стратегии издания с «Вечерним Челябинском». О неэффективности коммуникативных стратегий издания свидетельствует высокий процент списания тиража в «Роспечати» (53%) и низкая популярность у населения.

Прогубернаторское издание общественно-политического движения «За возрождение Урала» значительный объем информации посвящает противодействию критике информационных каналов медиа-холдинга М. Юревича.

Деструктивные методы работы с информацией, а также взаимосвязанные характеристики изданий были выявлены также в результате рассмотрения особенностей отражения ими межрегионального конфликта, связанного с переделом собственности (предприятий цветной металлургии Челябинской области). С целью оказания эффективного воздействия на целевые аудитории ангажированные газеты моделировали определенные коммуникативную асимметрию, проявившуюся в разнородных содержательных и формальных приемах освещения указанного политического явления.

Автором выявляются также методы работы с политической и социальной информацией газет городов и районов областного подчинения.

В третьей главе «Политическая коммуникация: факторы социальной организации и модели реализации власти» рассматриваются

¹ Согласно социологическому исследованию, проведенному в 2002 г., «ЮУП» отметили менее 1 % респондентов. См.: Аналитик. - Челябинск. Декабрь 2002. - № 7. С. 56.

способы взаимодействия региональной прессы с политическими ориен-тациями и особенностями политического сознания российского населения. На основании чего выделяются негативные (манипуляционные) и позитивные методы работы печатных СМИ с информацией. Доказывается, что политический диалог может выступать в качестве инструмента медиа-маркетинга. Проводится эмпирическую верификацию информационного режима «предложения».

С целью определения новых информационных и политических параметров функционирования региональной прессы, обозначаются некоторые ориентации социума относительно политического режима и относительно своей собственной политической деятельности (в соответствии с типологией В. Розенбаума)¹.

Результаты исследования показали, что регионализация политического сознания населения не преодолена. Об этом свидетельствует ряд фактов. Во-первых, высокий уровень доверия электората к губернатору Челябинской области (прямо об этом высказались треть опрошенных респондентов), во-вторых, данные о восприятии политических процессов, происходящих в регионе и в России в целом. Так, 56% опрошенных подтвердили, что именно региональная политика больше влияет на их повседневную жизнь, социально-экономическое положение, нежели общероссийская. 32% отметили, что общероссийская. Данный факт, по нашему мнению, обусловлен, в первую очередь, принципом выборности руководителей субъектов, что порождает разнородные модели реализации власти, а также параметрами политической коммуникации, продуцируемой СМИ. Лоббирование политическими кандидатами, в том числе посредством прессы, в период выборов (и после) региональных интересов с целью привлечения максимальной поддержки электората, создает искусственные ментальные барьеры.

Опрос также показал, что население практически не воспринимает (или воспринимает очень слабо) макро-политические проблемы, решаемые властью в интересах социума. Об этом свидетельствуют следующие тенденции. 71% респондентов затруднились ответить, какие конкретные дела и поступки характеризуют стиль руководства и политику губернатора П.И. Сумина. Практически никто не отметил газификацию сельских районов области, столь успешно проводимую губернатором и системно освещавшуюся в «центральных» и областных СМИ (более 400 информационных сообщений только за июль-август 2001 г.). Только 6% респондентов указали конфликт, связанный с предприятием «Карабаш-медь». С другой стороны, как показал контент-анализ региональной прессы, в целом деятельность областного правительства освещается довольно активно. То же самое наблюдается и в электронных СМИ. Причина такого парадоксального несоответствия, по мнению автора, скрывается в прагматической локализации сознания субъектов (сознание

¹ См.: Rosenbaum W.A. Political culture: Basic Concepts in Political Science. N. Y., 1975. Цит по: Политический процесс: основные аспекты и способы анализа. М., 2001. С. 112-113.

воспринимает только ту социальную и политическую информацию, которая направлена на решение конкретных локальных проблемных ситуаций, возникающих в процессе жизнедеятельности). Это подтверждает и то, что намерения подавляющего большинства опрошенного населения (65%) направлены на решение насущных прагматических проблем. Следовательно, можно утверждать, что социум воспринимает политическую реальность в свете своих прагматизированных устремлений, связанных с предметно-практической деятельностью. Указанные социально-психологические явления могут быть в полной мере использованы прессой для формирования определенных коммуникативных стратегий.

Опрос также показал, что политические составляющие имиджа П.И.Сумина (выявленные в результате контент-анализа региональной прессы) вписываются в эмотивную структуру политического сознания населения региона (очерченную на основании результатов опроса). Особенности освещения деятельности губернатора в региональной прессе (в соответствии с социалистическими, либеральными и прагматическими ценностями) соответствуют наиболее распространенным политическим ориентациям населения. Так, 19% респондентов поддержали политические партии и движения «левой» ориентации, столько же - либерально-демократической, 43% не имеют политических (партийных) предпочтений даже на эмотивном уровне¹.

Исследование политических ориентации населения позволило определить модель реализации власти (конкретного политика в нашем случае). Поэтому можно утверждать, что оно способствует выработке эффективной политической коммуникации.

Таким образом, анализ феномена политической коммуникации, проведенный в контексте проблемы восприятия власти населением, позволил исследовать технологию управления социумом, причем с участием как политических структур, так и СМИ, являющихся в коммуникационном процессе основными медиаторами политической информации.

Исходя из соотнесения изложенных выше результатов исследования и данных контент-анализа ангажированных изданий, нами сделан также следующий вывод. В рассмотренной PR-кампании ФПГ моделировала политический дискурс потенциально ориентированный на местную элиту. Ее оппоненты, цели которых были в большей степени сопряжены с политической доминантой, формировали коммуникативные стратегии для воздействия на широкие слои населения. Следовательно, информационная асимметрия, построенная оппонентами, была сопряжена с социально-политической асимметрией.

На основании обозначенной тенденции диссертант делает вывод, что политическое сознание населения может выступать в качестве фак-

¹ О тех же тенденциях свидетельствует и опрос, проведенный среди жителей области в апреле 2001 г. (См.: Социально-экономическая обстановка в г. Челябинске и Челябинской области в 2001 г. Сб. аналитических записок. Чел., 2002. С. 61).

тора, способствующего или препятствующего коммуникации (установлению диалога между СМИ и целевой аудиторией).

Следовательно, автор показал, что когнитивные явления (прагматическая локализация и регионализация сознания, затрудненность восприятия макро-политической информации, а также определенные политические ориентации: в основном позитивное отношение к губернатору, слабое выражение партийных предпочтений) используются при моделировании манипуляционных методов подачи информации. Далее рассматривается их применение в позитивных взаимодействиях прессы с аудиторией на примере политических акций газеты «Челябинский рабочий».

Выбор данного издания определяется его аудиторными и содержательными характеристиками.

В результате сравнительного анализа способов подачи информации в период избирательных кампаний, проходивших в декабре 1999 г. и декабре 2000 г., а также вербальных и визуальных характеристик содержания мы сделали вывод, что политический диалог, организованный коммуникатором между властью и населением в период выборов на пост губернатора (декабрь 2000 г.), способствовал решению определенных прагматических задач, связанных с повышением тиража и активизации обратной связи с реципиентами.

Выявление особенностей политической акции, организованной газетой в период выборов на пост губернатора в декабре 2000 г. (1) увеличение доли не рекламных политических материалов, 2) стремление к актуализации не эстетической, а семантической информации, 3) внимание к прагматическим характеристикам политических сообщений, 4) логическая структуризация информационного потока), позволило доказать, что коммуникатор рассматривал реципиента не в качестве объекта для манипуляции, а в качестве субъекта производимой коммуникации. Журналистский коллектив формировал коммуникативную стратегию, ориентированную на позитивное (не манипулятивное) восприятие реципиентом политической действительности.

В ходе совпавших политической и подписной кампаний редакция объявила, что каждый подписчик сможет обратиться на страницах издания, в рубрике "100 слов губернатору", к власть предержащим. Тем самым данный коммуникатор предпринял уникальную для газетной прессы акцию по осуществлению связи "социум - власть".

В результате соотнесения результатов работы «ЧР» в избирательных кампаниях декабря 1999 г. и декабря 2000 г. автор пришел к выводу, что уровень диалоговых отношений с аудиторией повысился при помощи ориентации потребителя на политический уровень бытия, что воспрепятствовало негативному влиянию на информацию со стороны властных структур и финансово-промышленных групп, позволило смоделировать режим «предложения» даже в неблагоприятном для свободы СМИ регионе.

В ходе анализа военно-политических акций газеты ("Старики Аргуна" и "Работа для солдата", проходивших соответственно с 29 января по 16 ноября 2000 г. и с 1 февраля по 16 мая 2000 г.), диссертант подчеркивает, что ориентирование реципиентов на политический уровень бытия, реализуемое при помощи использования и компенсации таких явлений, как прагматическая локализация политического сознания, слабая организация населения в сферу деятельности политических институтов (например, партий), несоответствие информационного потока масс-медиа политическим настроениям населения, способствует повышению интенсивности обратной связи с аудиторией. В результате рассмотрения результатов проведения указанных информационных кампаний, автор делает также вывод, что лоббирование интересов конкретных социальных групп посредством масштабного информирования общественности коммуникатором способствует актуализации политического диалога за счет стимуляции действий власти, что, в свою очередь, приводит к активизации ответной реакции аудитории СМИ и формированию режима «предложения».

В заключении подводятся основные итоги исследования, даются рекомендации.

Содержание диссертации отражено в следующих работах автора:

1) Политические ориентации населения как фактор коммуникации/ Роль
СМИ в достижении социальной толерантности и общественного согла
сия: Материалы международной конференции. Ек., 2002. С. 50-61.

2) Выборы - 2000 и СМИ: челябинский вариант// Факс. Журнал ураль
ских журналистов, 2001. № 1-2. С. 20-27.

3) Тенденции развития проблемы взаимоотношения социума и СМИ/
Проблемы массовой коммуникации на рубеже тысячелетий. Мат. науч.-
практ. конф. Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 2001. С. 44-
45.

4) Взаимодействие СМИ и социума в период кризисной политической
ситуации/ Коммуникация в современном мире. Мат. науч.-практ. конф.
Воронеж: Изд-во Воронежского университета, 2001. С. 80-84.

5) Роль газетных технологий в формировании социальных настроений/
XXI век начинается: Актуальные вопросы журналистики: Материалы
Всероссийской научно-практической конференции. Ек., 2002. С. 24-28

6) Политическая коммуникация как модель реализации власти/ Пробле
мы формирования информационного пространства России. Челябинск:
Изд-во Челябинского государственного университета, 2002. С. 86-92.

7) Политическая информация как социокультурный феномен/ Журнали
стика в 2002 г. СМИ и реалии нового века. Мат. науч.-практ. конфер. Ч.
I. M., МГУ, 2003. С. 292-294.

8) СМИ и аудитория в контексте политической коммуникации./ СМИ в
современном мире. Мат. науч.-практ. конф. СПб.: Изд-во Санкт-
Петербургского университета, 2002. С. 248-249.

Актуальность исследования. Интерес к творчеству Н.М.Рубцова растёт при очевидной недооценке его актуальности в науке, системе образования, СМИ как предмета филологических исследований, как живого явления в современном художественном процессе и социокультурной ситуации. Появляются новые издания произведений поэта, публикации о творчестве. Воздвигнуты три памятника. В разных регионах России открываются музеи, увлечённо работают «Рубцовские центры», проводятся всероссийские, региональные конкурсы его почитателей различных возрастов и социальных групп.

Уже в 60-70-е годы ХХ века творчество Н.М.Рубцова находилось в поле внимания литературной критики — наиболее значимы журнальные публикации Вал. Дементьева, В.В.Коротаева, С.Ю.Куняева, Л.Л.Лавлинского, А.А.Михайлова, В.А.Оботурова, Ю.И.Селезнёва¹. Особое место в осмыслении специфики и ценности творчества поэта принадлежит монографии В.В.Кожинова «Николай Рубцов. Заметки о жизни и творчестве» (М., 1976). Обращают на себя внимание диссертации филологов 80-х - 90-х годов: В.Н.Баракова, В.И.Гусева, О.Г.Гибадуллиной, И.Л.Ефремовой, Е.В.Ивановой, М.В.Кудрявцева, А.В.Науменко². Для целостного изучения поэтического наследия Н.М.Рубцова важны и биографические исследования В.С.Белкова: «Жизнь Рубцова» (Вологда, 1993), и монографии последних лет: Н.М.Коняева «Николай Рубцов» (М., 2001, серия «ЖЗЛ»), Ю.И.Кириенко «Тайна гибели Николая Рубцова» и «Николай Рубцов: "И пусть стихов серебряные струны…"» (М., 2001 и 2002); а также

¹Дементьев В. Предвечернее Н.Рубцова // Москва. - 1973. - №3; Коротаев В. О Н.Рубцове // Сельская
молодёжь. — 1971. - №9; Куняев С. Гражданским воздухом дыши // Октябрь. — 1974. №1; Лавлинский Л. О
«тихой лирике» // Юность. — 1971. - №10; Михайлов А. «Посреди очарованных трав...»: Сельская тема в
современной русской поэзии // Дружба народов. — 1969. - № 2; Оботуров В. Истина и душа (традиции русской
классики в лирике Рубцова) // Вологодский комсомолец. — 30.05.1976; Селезнёв Ю. «Перед дорогою большою»
// Молодая гвардия. — 1977. - №5 и мн. другие.

² Бараков В.Н. Творчество Н.Рубцова и идейно-эстетические искания в советской поэзии 60-80-х гг.: Дис .…
к.ф.н. - М., 1991; Бараков В.Н. «Почвенное» направление в русской поэзии второй половины ХХ века:
типология и эволюция: Дис .… д.ф.н. — М., 1998; Гибадуллина О.Г. Фонические структуры в поэтической речи
А.Яшина и Н.Рубцова: Дис.... к.ф.н. — Казань, 1995; Гусев В.И. Стиль и авторская позиция писателя (советская
поэзия и проза 60-70-х гг.): Дис .…. д.ф.н. — М.,1982; Ефремова И.Л. Поэзия Н.Рубцова: вопросы жанра и стиля:
Дис .… к.ф.н. - Калинин, 1987; Иванова Е.В. Традиции и новаторство в поэзии Н.М.Рубцова: Дис .… к.ф.н. -
М.,1996; Кудрявцев М.В. образно-речевая система поэзии Н.Рубцова: Дис .… к.ф.н. - Вильнюс, 1988;
Науменко А.В. Проблемы развития русской советской поэзии 60-х годов и творчество Н.Рубцова: Дис .…
к.ф.н. — Киев, 1984; Науменко-Порохина А.В. Русская лирическая поэзия 1960-х — 80-х гг. Основные тенденции
развития: Дис .… д.ф.н. — М., 1998.